Ее глаза слегка отвелись в сторону, словно она смотрела на незнакомца. Хон Тхэ Ён из ее похожих на сон воспоминаний был мужчиной моложе ее.
— Видимо, я кажусь вам сильно постаревшим.
— Да. Немного.
У нее зачесалась шея, но она не могла вытащить руки из-под одеяла. Хи Са произнесла это, склонив голову набок. Она не могла обращаться к нему на «ты», ведь он был отцом Хон Ём Рана, к тому же на его лице отпечатались следы времени. И теперь она не была ни «Ее Высочеством», ни кем-либо еще, поэтому ей было не по себе: тот, с кем она обращалась как с милым ребенком, превратился в бородатого здоровяка.
— Ваше Высочество, говорите со мной запросто.
— ...Мне кажется, так удобнее.
— Вы меня не помните? Это я. Тхэ Ён. Тот самый Тхэ Ён, над которым Ваше Высочество каждый раз подшучивали, что я никак не вырасту.
Неужели она обижена, что я ни разу не пошел в горы искать ее? Хон Тхэ Ён, которому было нечего сказать в свое оправдание, опустил глаза с поникшим видом. Хи Са, опустившая взгляд еще ниже, втайне пожалела, что вообще открыла окно. Ей было неловко просить его снова закрыть окно, видя его поникшее лицо.
У нее зачесалось в уголках губ.
— Теперь я никто, просто Хи Са. И отныне мне придется жить так.
Тихо произнесла Хи Са Хон Тхэ Ёну, к которому теперь больше подходило обращение «старый генерал».
— Хо-хо... Да, верно. Я понимаю. Видимо, я совершил слишком много грехов и мои сожаления так велики, что я до сих пор не могу с этим смириться.
Хон Тхэ Ён горько усмехнулся и посмотрел вдаль морщинистыми глазами. Всё это осталось в прошлом. И первым, кто это принял, был его юный монарх, стоящий сейчас перед ним.
— Я ведь слишком стар, чтобы Вашему Высочеству было удобно говорить со мной на «ты», верно?
В конце концов, в уголках его глаз скопились слезы. Глядя на Хи Са, Хон Тхэ Ён спросил с улыбкой.
— Что вы здесь делаете, дедушка?
В этот момент сзади раздался ответ.
Хон Ём Ран, пришедший на шепот с миской раздобытого сикхе в одной руке, опешил, увидев плачущего отца. И с невозмутимым лицом, словно он сам никогда не плакал, подошел к окну и оттолкнул генерала Хона в сторону. Не пролив ни капли сикхе, он одним плечом отодвинул старого генерала.
Убедившись, что Хи Са за окном всё так же сидит укутанная, как он ее и оставил, он протянул руку и поднес холодную миску с сикхе к ее губам.
Как только сикхе оказалось у нее во рту, Хи Са начала жадно пить, то и дело переводя взгляд с оттесненного генерала Хона на Хон Ём Рана.
— Если дедушка будет так рыдать перед совсем еще юным ребенком, который всю жизнь прожил в горах и ничего не смыслит в мире, представляете, как ребенок растеряется? И не стоит предаваться воспоминаниям, о которых знаете только вы, перед ребенком. Ребенок только проснулся и еще не пришел в себя, а тут еще и под дедушку подстраиваться надо?
Хон Ём Ран без зазрения совести назвал своего отца дедушкой.
По сути, он прямо перед Хи Са окрестил генерала Хона «просто дедушкой». Генерал Хон ошарашенно посмотрел на сына. На лице того, кто, похоже, отныне собирался называть его не отцом, а дедушкой, не было ни тени шутки.
Пока Хи Са, поглядывая на них обоих, от жажды выпила целую миску сикхе и начала бегать глазами, Хон Ём Ран маленькой ложечкой, которую принес с собой, тщательно соскреб все рисинки со дна и через окно отправил их Хи Са в рот. Когда ложка коснулась ее губ, Хи Са просто открыла рот и стала жевать сладкие рисинки.
Если честно, ей было даже удобно, что не нужно ничего говорить.
Воспоминания, которые она не хотела бередить, так и остались похороненными, а ее мысли уже были полностью заняты Хон Ём Раном, который клал ей в рот рисинки. То, что она упрямо представлялась Хи Са, также было связано с тем, что она отказалась от своего настоящего имени.
Она никого не хотела ненавидеть.
У проснувшейся Хи Са осталось только это чувство.
— Ах ты паршивец...!
— Придется заколотить окно гвоздями, что ли.
Хон Ём Ран был крайне недоволен тем, что стоило ему отвернуться, как генерал Хон попытался вступить в контакт с Хи Са через окно, поэтому он пробормотал это без тени улыбки. Если он действительно это сделает, это будет равносильно настоящему заточению, поэтому генерал Хон поспешно отступил от сына на шаг и, чтобы только Хи Са могла его видеть, замотал головой. Он отчаянно подавал ей знаки, чтобы она остановила этого негодника, обещая больше не называть ее Вашим Высочеством и делать вид, что они не знакомы, если она того пожелает.
Хи Са, видя это, сделала вид, что ничего не замечает, и лишь усердно жевала рисинки во рту.
— Я уже снимал мерки для одежды в прошлый раз, так что скоро сошьют новую и принесут. Холодно. Я принесу еду, так что иди внутрь.
— ...Я хочу еще выпить сучжонгва с кедровыми орешками.
В ответ на просьбу Хи Са, которая выросла в роскоши и хотела не просто традиционный напиток из корицы и хурмы, а сучжонгва с кедровыми орешками, Хон Ём Ран кивнул. Неизвестно, знала она об этом или нет, но Хи Са любила сладкое.
— Я принесу тебе сучжонгва, красиво украшенный кедровыми орешками.
Слуги раздобыли сикхе, перевернув вверх дном дом старосты Ибана, значит, где-то найдется и сучжонгва.
Хон Ём Ран красиво отвечал, хотя сам и пальцем не пошевелил бы, чтобы всё это искать.
В конце концов, генерал Хон, признав, что его полностью игнорируют, отступил. Только зря выслушал от сына «дедушку». Но даже сквозь грусть он понимал, что сын прав. Из всех присутствующих только он, старик, хотел бередить прошлое. То невозвратное прошлое, которое теперь следовало похоронить, но он по-прежнему чувствовал вину и стыд.
— Я сам найду.
— Да. Старику полезно прогуляться ради такого дела.
Горько усмехнувшись, генерал Хон удалился. Если она больше не хотела об этом думать, правильным было не поднимать эту тему. Было удивительно, что его сын, обладавший весьма скверным характером, так хорошо это понимал. Видеть, как его сын, которому всю жизнь было плевать на других, подносит к чьим-то губам миску и соскребает рисинки, было как-то неловко.
Но в то же время это приносило облегчение.
— Ём Ран-а, ты должен говорить вежливо. Это же твой отец.
— Я буду говорить с тобой вежливо, если и ты будешь говорить со мной вежливо.
Удалявшийся генерал Хон, услышав бесстыжие слова Хон Ём Рана, хотел было обернуться и накричать на него, но с трудом сдержался. Паршивец, который за всю жизнь ни разу не сказал и слова вежливо, смеет так заявлять. Цокая языком, он в конце концов рассмеялся и, убедившись, что никого рядом нет, громко расхохотался.
***
— Вы до сих пор не знаете, кто это?
— Иногда я слышу, как молодой господин бормочет что-то сам с собой, но голоса собеседника не разобрать.
— Уж не привел ли он призрака с гор?
— Нет, это не призрак. Но если он и впрямь привел мужчину...
— Раз прячет, значит, точно мужчину. Ой-ой, какой срам.
Уже несколько дней Хон Ём Ран каждый раз ел как на пиру, сам убирался в своей комнате, не прибегая к помощи слуг, а купался только глубокой ночью, когда все уже спали, предварительно выгнав всех из округи.
— Посмотрите, сколько он ест. Это не барышня. Точно мужчина.
— Да не просто мужчина, а здоровый мужик, не иначе...
Слуги в доме наперебой выдвигали свои догадки. И постепенно все склонялись к выводу, что тот, кого Хон Ём Ран притащил ночью в мешке — мужчина. Потому что количество съедаемой еды было просто невероятным. А когда к ним присоединился слуга, который только что подогревал воду для купания, разговоры вспыхнули с новой силой.
— И то верно. Вы же знаете характер молодого господина. Если они поссорятся, он наверняка за меч схватится, так что противником должен быть как минимум здоровый мужик.
Все в один голос твердили, что женщина с таким характером не справится.
— Но одежда-то из лавки тканей женская пришла?
— Ну так глаза-то чужие есть, вот он и заставит своего мужчину юбку нацепить, наверное.
Услышав столь правдоподобное объяснение, все закивали. В конфуцианском обществе открыто предаваться мужеложству было неприемлемо, поэтому предположение одного из слуг, что молодой господин заставит своего партнера носить юбку, показалось всем весьма убедительным. Теперь они были готовы не удивляться, кого бы ни привел и как бы ни велел прислуживать младший господин.
Да и господин генерал, видимо, уже смирился, раз расхаживает по деревне с легкой улыбкой.
С лица старшего господина тоже не сходит улыбка, и так, неожиданно, в доме впервые воцарился мир.
Вечно грызущиеся отец и сын перестали ссориться, и слугам, которые раньше только и делали, что ходили на цыпочках, тоже стало легче жить.
— Да какая разница. Зато каждый раз, когда мы достаем какую-нибудь еду, младший господин щедро нас награждает.
Они подавали всевозможные редкие и вкусные блюда. Даже принцесса прислала королевского повара на кухню, чтобы тот готовил еду. К тому же слугу, который обошел всю деревню и раздобыл редкое кушанье, наградили деньгами, так что в последнее время лица у всех так и светились улыбками.
— Ой, да если так будет продолжаться, мне только в радость. Пусть это будет хоть мужчина в юбке.
— Если у нашего младшего господина и дальше будет такое хорошее настроение, я готов называть этого человека «младшей госпожой».
По мере того как копились деньги, смягчались и сердца слуг.
Сами того не замечая, они стали называть человека в комнате младшего господина «младшей госпожой».