Контент удален!

— Х-хык!..

Одного того, что она принимала его в себя, хватало, чтобы пот лил с Хан А ручьём. Всё было совсем не так, как в прошлое возвращение, когда это походило на ожог. Головка, твёрдая, как кремень, скребла её изнутри и раздувала огонь наслаждения ещё жарче.

Странным было не только это. Уж если вошёл, так и двигался бы туда-сюда — но До Гук Ён снова и снова вынимал и вгонял заново. Вбившись до упора, он ещё грубо вдавливал пах, а потом отводил бёдра назад и вытаскивал член. И тут же одним махом врывался обратно, разрезая снова сузившееся отверстие.

— Ха-а, у тебя, силы, дурной, столько!..

— И что, не нравится?

Он лизнул её снизу вверх по копчику. Хан А не смогла ответить и только мелко вздрагивала — и тогда он, наоборот, начал медленно, вольно выходить. То, как он входил, бессвязно скребя по стенкам, было непристойно откровенным. То тёр одну за другой складки внутри самым кончиком головки, то с силой вбивался. И каждый раз бёдра Хан А сотрясала дрожь.

— Ын, ын, ых!..

Хмель накатывал волнами. Шлёп, шлёп — и каждый раз, когда сталкивалась их мокрая кожа, перед глазами вспыхивало.

Даже без прикосновений соски твердели, а внизу становилось влажно. Он всё менял и менял угол, снова и снова повторяя это похожее на разведку действие. Оттого что он перепахивал её всю, тело Хан А мотало без памяти. Она уже путалась, от чего мутится в глазах — от хмеля или от наслаждения.

— Ха-ак!..

А стоило ему уловить, что стон чуть изменился, До Гук Ён принимался долбить в одну эту точку — раз, раз. Казалось, в голове всё шкварчит на сковороде. Хан А стиснула простыню и, сама того не заметив, сунула её в рот. Стон было не сдержать.

— Горячо, но, терпимо же, Хан А. Я же, только что, и перец, остудил.

— Ху-у… ха-а…

— Больно, не сделаю. Я хорошо, всё, отрегулирую. Холодного, не ищи.

— Ха-а, а.

— С этими, ледяного типа, ублюдками, даже, не связывайся.

— Ых, ы.

— Нашей Ли Хан А, мёрзнуть, нельзя. Надо, тихонько, подождать, и отогреть.

Горячий столб бешено ходил внутри. Незаметно он уже только толкал и притягивал таз Хан А, будто на отдаче, и вбивался, держа ровный промежуток и ровную скорость. Молча, тяжело раскачивал одними бёдрами. Чвак, чвак — липкий развратный звук и тишина. Теперь становилось даже страшно.

Потом глухие удары стали понемногу учащаться. И в тот миг, когда он вдруг пробил насквозь чувствительную точку, Хан А выпустила высокий стон.

— Ых, а! А-хы!

Хан А, будто спасаясь бегством, поползла вперёд. Член с хлюпаньем выскользнул, но лодыжку тут же перехватили. Раздался резкий смешок, и её протащило назад.

— Ха, по, погоди, же. Ха-хык!..

Хлюп. Нежную плоть внутри снова смяли. Не вынимая члена, До Гук Ён перевернул её и лёг сверху. Только оказавшись под ним по-настоящему, она разглядела предельно возбуждённого мужчину.

Он тяжело, рвано дышал и неотрывно смотрел ей в лицо. С каждым новым ударом между её ног белок одного его глаза наливался красным, потом снова светлел — странная, капризная игра. Мало того, от бёдер до груди, по толстым венам, шевелился красный жар. Морская вода, которой он был облит, давно вся испарилась, и теперь по нему катились новые капли пота.

Волна… не находит, куда деться? — подумала Хан А сквозь плывущее сознание. Ей поневоле стало жаль его, она уткнулась лбом ему в руку и застонала. Всё, что она могла сейчас, — только принимать его в себя.

— Ху-у!

Теперь До Гук Ён поднимал её таз и вбивал сверху вниз. Хан А больше не выдержала и закричала в голос. Вся беда, если считать это бедой, была в том, что он всем весом с размаху всаживал — а больно ей не было ни капли. Слышалось только звериное дыхание.

— А, ху-у-ых!

Внутри всё бешено затрепетало. Чвак, чвак — До Гук Ён, без разбора бивший внутрь, на миг сморщился у глаз. Даже от того, как его стискивало, он и не думал останавливаться: усмехнулся и выпустил стон.

— Как же мне, умирать, оставив, такую тебя.

— Не говори, таких, вещей.

— Мне теперь, правда, больше нечего, желать.

— …

— Сейчас так хорошо. Хан А. Так хорошо. Это лучшее, время. Правда.

Его голос понемногу отдалялся. У Хан А вдруг поплыло перед глазами, и она почувствовала, как к горлу подкатывает что-то кислое. Кружилась голова, было странно.

Веки тяжелели, тело резко деревенело. Язык заплетался и немел, и Хан А никак не могла собраться.

Выпивка… это из-за выпивки?

Хан А мотнула головой и напрягла веки. И как раз тогда ровное до сих пор движение начало ускоряться.

— Ха-а! А! А!

Твёрдый кончик головки бил и бил в чувствительную точку, а потом изо всех сил пробил насквозь. В тот миг, когда он распахнул и подбил самое глубокое место, Хан А — будто плёнку оборвало — разом обмякла и задрожала.

До Гук Ёна тоже колотило. Вены, начавшиеся у ключиц, вскипели и вздулись до самых ушей, и он стиснул зубы. Он из последних сил удерживал семя. «Блядь», — коротко выругался он и вгрызся себе в запястье. И правда сдерживал выброс. И при этом даже помыслить не мог о том, чтобы вынуть член наружу. Только зарывался глубже, ещё глубже, придавливая надвигающийся оргазм. «Ли Хан А. Хан А». Он вбивался медленно, с оттяжкой, и ронял вконец сорванным голосом:

— Позвал дважды — значит, хочу ещё два раза.

До Гук Ён как ни в чём не бывало вытер ладонью замутившиеся, воспалённые глаза. И ещё долго после этого упрямо оставался внутри. Когда очередной пик благополучно миновал, он наконец снова переменил позу.

— А… а… просто быстрее…

Хан А сходила с ума ещё сильнее. На этот раз он медленно-медленно вдавливался в тесную щель. Он входил мягко, не как в первый раз, и каждый изгиб головки передавался ей живо и отчётливо.

— А-а!..

Хан А крепко зажмурилась, чтобы не видеть, как всё кружится. Он продолжал напирать и осыпал её градом поцелуев. Но, видно, снова взяла своё его дурная привычка: вонзившись до самой глубины, он резко выдёргивал головку и снова вбивался так, будто хотел разломать. Он придавил Хан А твёрдой грудью и двигал одними бёдрами.

От льющегося пота и от нежности Хан А мотала головой. Голова снова превращалась в кашу, и накатывало опьянение. Сглотнув пахнувший ей в лицо собственный запах спиртного, Хан А заговорила:

— Ха-а, слушай… Я тоже хотела тебе сказать… чтобы бросал работу, если тяжело. И того мальчишку, Чон Ый Мина, который всё «хён» да «хён», я сама первая хотела ударить, как только увидела. Ты знаешь, как мне тогда… ых. Как мне было обидно?

— …

— На самом деле я тогда кричала, потому что злилась на себя. Я не с тобой хотела ругаться…

Хан А вытянула руки, притянула его за шею и обняла. Вот так я и хотела тебя утешить.

На этих словах До Гук Ён замер, а потом дрожащими руками крепко стиснул её. Он надолго вжался губами в мокрую шею и щёку жены и по-звериному задвигал бёдрами.

— Так что… не оставляй меня одну. Нельзя, чтобы я осталась в этом мире совсем одна.

От вырвавшихся у Хан А слов До Гук Ён крепко зажмурился. Упершись обеими руками в кровать, он словно что-то пересиливал: низко застонал и содрогнулся всем телом.

И всё же из по-прежнему вбитого внутрь члена ничего не изливалось. Только его возбуждённое дыхание раз за разом било ей в ухо. Хан А стало немного жаль его — человека, у которого терпение вошло в привычку. До отвращения хороша была его выдержка.

Ну конечно… ты и боль хорошо терпишь… и унижение хорошо терпишь…

От этой мысли в груди будто разом вспыхнул огонь. Хан А без всякой сноровки напрягла низ живота. Кажется, стенки внутри чуть двинулись.

— !..

И тогда стало отчётливо видно, как по щеке До Гук Ёна разом пошла гусиная кожа. Он, будто карая, укусил Хан А за грудь. От этого грубого прикуса плоть на глазах наливалась краснотой — и вдруг в голове поплыло, а внутри поднялась тошнота, будто её укачало.

— Не… не могу больше. Гу, ху, Гук Ён. Я на пределе… Выпивка внутри ещё сильнее перемешалась…

— Что?

— А… сейчас стош… уп. Ты как ни в чём не бывало, а почему только я напи… лась…

Мне же нельзя уходить в нокдаун.

Почему кажется, что весь план полетел к чертям?

Хан А думала, задыхаясь. За член не подержалась, тошнота досталась мне же, и врасплох спросонок спросить не вышло… Что там ещё оставалось?

Точно, слабое место… Надо ухватиться за слабое место…

Хан А прижимала тыльную сторону ладони ко рту — и вдруг обмякла, как кукла с оборванными нитями. Испуганный До Гук Ён затряс её и приподнял за затылок.

И всё-таки свирепые толчки бёдрами, тупо вбивавшиеся в неё, нахально продолжались. От них веки Хан А на миг поднялись — и снова разом опустились.

До Гук Ён взял её нос в рот и, лишь вдохнув посапывающее дыхание, расслабил застывшее лицо.

— Не спи… Вот твой член [1]. Проклятье.

[1] Каламбур: «자지 마» («не спи») и «자지» (груб. «член») в корейском звучат почти одинаково.

Не вынимая члена, До Гук Ён отчаянно обнял её. Язык, слизывавший с неё пот, выглядел жалко. Потом, глядя на неё, неподвижную, он застыл лицом, как человек, столкнувшийся с огромным Гейтом.

— Стой. До Гук Ён. Для начала вынь эту хуеву башку. Если ты настоящий мужик…

А просто мразью — нельзя? За эту сразу же явившуюся мысль он легонько хлестнул себя по щеке. Но, не обращая на это внимания, До Гук Ён стал бить внутрь ещё глубже и быстрее. Блядь, да как это вытерпеть.

Открытое перед глазами прекрасное нагое тело… и наслаждение, что сжимало его, точно выжимая досуха: мужчина в одно мгновение сдался и начал вбиваться как попало.

— …

Но тут же, глядя на тихо спящее лицо Хан А, он стиснул зубы. Жена сейчас без сознания от выпивки… Он твёрдо выправил дрожащий от сладострастия взгляд и на этот раз, вывернув мощность на полную, пару раз хлестнул себя по щеке. Губа мгновенно лопнула, щека раздулась так, что вспухло даже под глазом.

— Грязный ты ёбаный урод. Даже между мужем и женой… приличия. Есть же?

До Гук Ён снова смахнул с глаз влагу и медленно отвёл бёдра назад. Так и не кончивший член по-прежнему был большим и твёрдым и торчал, задрав голову.

В конце концов он с непроницаемым лицом взял член в руку, сунул головку между грудей Хан А и несколько раз потёрся. А потом вжался в разметавшиеся веером волосы и выплеснул мутно-белую жидкость.

— !..

Выдыхая рвано, он как попало выплёскивал горячее семя. Ш-ш-ших… От извержения, над которым поднимался горячий пар, волосы Хан А тут же начали скручиваться, будто вот-вот сгорят.

Когда бурное семяизвержение закончилось, настроение снова рухнуло на дно. И раньше, и теперь этот симптом был одинаков.

Стоит заняться сексом — и накрывает густая тоска, будто тело идёт ко дну. Больше он такого свинства — на живот жене — себе не позволял… И правда, он был безнадёжно испорченной тварью.

— Ли Хан А. Ты не жалеешь, что вышла за такого, как я?

За неимением лучшего он сунул язык ей в ухо и намочил его. Голос был глубоко пропитан насмешкой над собой.

— Правда ни разу, не жалела? Мне и самому бывает противно от себя.

— Жале… ла.

От смутно донёсшегося бормотания До Гук Ён разом перестал дышать.

— Когда ты начал болеть…

Дрожа ресницами, До Гук Ён тупо смотрел на неё. Челюсти сами собой сомкнулись.

— Оттого что я не могла болеть вместо тебя…

Она выдохнула — ху-у-у — воздух с запахом спиртного. И вскоре ровное дыхание жены, уставшей за эти несколько дней, коснулось его уха. Вокруг стало тихо.

В тот миг До Гук Ёна накрыло чувство, с которым не совладать: он выгнул спину дугой, как твёрдый панцирь, и крепко обнял Хан А. Будто пряча лицо, он уткнулся головой ей в грудь и задержал дыхание.

И вдруг разом — внутри резануло, будто тело раскололось, и по пищеводу поднялось что-то с привкусом железа. Он поспешно зажал рот, и в ладонь хлынула ярко-красная кровь. Кхе, кхе!.. Испугавшись, что вырвавшийся звук разбудит Хан А, До Гук Ён торопливо отвернулся.

— …

Взгляд, которым он смотрел на собственное кровохарканье, был совершенно сухим. Словно это случалось с ним не раз и не два, он с безразличным лицом просто вытер кровь с ладони о простыню. Кровь просочилась в бороздки линий на ладони. Похоже, времени и правда оставалось немного.