— Что?

Эйприл тоже встала и посмотрела туда, куда указывала Ханна.

Та не ошиблась. Со стороны моря поднимался туман. Тот самый чёрный туман, о котором она столько раз слышала на допросах.

Каждый год, когда приходилось мириться с тем, что туман снова вернётся, оставался один вопрос.

Эйприл смотрела на туман и бормотала:

— Почему это происходит?

Услышав её слова, Ханна округлила глаза:

— Вы тоже не знаете?

— Да.

Ханна понимающе кивнула:

— Значит, вы не имеете к этому отношения...

— Да, я не имею к этому отношения.

Эйприл тоже пережила этот туман.

Густой чёрный туман, в котором не было видно ни зги по нескольку дней, окутывал особняк Лунос и днём, и ночью.

Она тоже боялась, думая, что это проклятие.

В особенно холодные ночи она забирала цыплят в спальню, но куры, оставленные снаружи, дохли. Это были ужасные ночи.

Так повторялось три года подряд. Она привыкла: как только начинался туман, она загоняла кур и цыплят в дом.

После того как туман уходил, и дом, и поля были покрыты чёрным налётом.

— Давай зайдём внутрь.

Эйприл повела Ханну в спальню.

Она использовала одну из немногих комнат с целыми окнами.

Как и в прошлом году, она плотно заложила окна влажной тканью, задёрнула шторы и перенесла цыплят и кур в гардеробную, примыкавшую к спальне. Ханна, мгновенно забыв о страхе перед туманом, принялась гладить цыплят.

— Ах, какие милые.

Закрыв всё вокруг, Эйприл вышла в коридор.

Спальню придётся покидать редко — нужно было запастись едой.

Спускаясь на первый этаж, она услышала стук в дверь и замерла. Шаги незваных гостей в тумане казались проклятием.

Она собралась с духом, подошла к двери и спросила:

— Кто там?

— Я.

— Я?

Даже в страхе она подумала: что за представление?

— Я, говорю.

Он даже начал раздражаться.

Со второго раза она узнала голос. Открывать не хотелось — слишком неприятный тип. Но раз уж идёт туман, пусть лучше не помрёт с голоду где-нибудь в поле. Она открыла.

И сразу же, как только увидела это неприятное лицо, которое уже ожидала по голосу, набросилась с бранью:

— Ты что, с ума сошёл? Кто в такую погоду шастает?

Феджин Диеус, примчавшийся сюда верхом, расстегнул шейный платок и ответил:

— Разумеется, я должен был приехать. Надо же проверить, не проводишь ли ты какой-нибудь ритуал проклятия.

— Ничего я не провожу.

— Вот именно, это и надо проверить.

Эйприл сверлила его взглядом за эту насмешку, а за ним подоспели ещё несколько полицейских.

Она сказала:

— Я слышала, у вас тут много преступлений. Неужели есть лишние силы для меня? Это же пустая трата ресурсов.

— Хорошее замечание. Сил не хватало. Поэтому император «дополнительно» отправил меня сюда. Мы тут исключительно для этого. Только и всего.

— ...

— Было бы отлично, если бы ты оказалась ведьмой и это было проклятием. Я получил бы результат, и туман бы исчез.

— А я против.

— Почему? Ты же против пустой траты.

— Меня бы убили.

— Это, конечно, печально, но если одной твоей жизнью можно решить проблему — всем же лучше.

В его голосе не было ни капли печали. Эйприл замерла, затем сжала кулаки и ответила:

— Я не умру. Я должна восстановить честь нашего рода.

Феджин посмотрел на неё. Затем усмехнулся — так, будто услышал что-то нелепое.

Эта усмешка задела её за живое. Без колебаний она замахнулась, чтобы ударить его по щеке.

Феджин перехватил её руку, и их взгляды встретились — её горящий, его — изучающий.

Он всматривался в её глаза.

Великий герцог Миллер Диеус был мягким человеком, но иногда на его лице появлялось выражение, от которого становилось невыносимо холодно.

И это выражение часто появлялось на лице его младшего брата.

Что ещё она потеряет теперь?

Да и терять-то уже нечего.

Она думала так, но ничего не могла с собой поделать. Кроме восстановления чести рода, у неё не было причин жить.

Поэтому любое посягательство на эту честь вызывало мгновенную реакцию.

Феджин, будто читая её мысли, наклонился и заглянул ей в глаза.

Он смотрел так некоторое время, затем сказал:

— Почему ты так разозлилась?

— Ты усмехнулся.

— Извини.

Услышав причину, Феджин легко извинился, но лицо Эйприл стало ещё мрачнее. Он добавил с вызовом:

— Я извинился, а ты всё хмуришься.

— Зачем ты извинился?

— Потому что ты разозлилась.

— Ты извиняешься, не понимая причины?

— Понимаю. Ты сказала, из-за усмешки.

От его слов на лице Эйприл застыло недоумение. Разговор будто не клеился, но при этом шёл.

Впрочем, если вспомнить Феджина в детстве — он вырос именно таким.

Каким она его помнила: красивым до того, что прохожие останавливались и смотрели.

Черты лица стали взрослыми, но глаза — миндалевидные, с приподнятыми уголками, с удивительно большими зрачками — составляли половину его красоты.

А ещё эта его знаменитая наглость — взрослые прощали ему выходки именно потому, что «извини» слетало с его губ слишком легко.

Он знал: если посмотреть прямо в глаза и сказать «извини», его простят, даже если он виноват.

Поэтому он извинялся с совершенно невинным видом, а затем переворачивал ситуацию в свою пользу.

Эйприл всегда ненавидела в нём это.

Лучше бы он был просто высокомерным, как все остальные самовлюблённые мужчины. Но он использовал всё, что у него было, — и эта хитрость была ей отвратительна.

Эйприл продолжила:

— Ты усмехнулся не просто так, а над моими словами о восстановлении чести.

— Сначала это прозвучало как бред. Похоже, я ослышался.

Обычно за такие слова получают пощёчину. Но Феджин смотрел на неё с таким видом: «Я же извинился, чего ещё?» — и у неё пропал дар речи.

Потеряв желание спорить, она скрестила руки на груди. Феджин обернулся к полицейским:

— Заблокируйте все окна. Если вы сдохнете, для меня это будет хуже всего, так что держитесь во что бы то ни стало.

— Так точно, господин инспектор.

Полицейские ответили хором и начали действовать слаженно.

Феджин посмотрел на Эйприл, стоявшую с лицом, в котором смешались стыд и ярость:

— А это кто?

Эйприл обернулась.

Ханна, вцепившись в перила лестницы, стояла, дрожа от страха.

— Это та, что будет здесь работать.

— У неё нет руки.

— Поэтому она и работает здесь.

Она не стала добавлять: «Она не могла найти работу, а я не могла найти работника». Но Феджин и так понял.

Вскоре полицейские заделали окна и установили на каждом этаже принесённые с собой ручные вентиляторы.

Обходя особняк, они ощущали подавляющую мощь этого гигантского строения.

— Какой чудовищный размер.

И правда.

Особняк, утративший величие долгой истории и заброшенный, всё ещё внушал трепет своими масштабами.

Особенно бальный зал, где когда-то проходили шумные вечеринки с участием торговцев со всего света. Он был настолько огромен, что от него пришлось отказаться — просто заперли массивные бархатные двери.

Чем больше они ходили по дому, тем больше некоторые полицейские, особенно Логан, любивший разглядывать детали, не скрывали удивления:

— Как такой огромный род мог рухнуть в одночасье?

Пол покосился на потолок.

Он думал о том же.

Огромные, бесконечно высокие потолки, бесчисленные окна.

Даже если воры вынесли всё, что могли, масштаб и история этого места подавляли. И его хозяева выбрали такую лёгкую смерть — это оставалось загадкой.

— Можно ли сказать, что здесь не было политической мести?

Логан был слишком откровенен. Пол хлопнул его по спине.

Логан шутливо отлетел в сторону.

Возможно, это было предрешённое падение.

Даже не задумываясь об этом, полицейские, подавленные величием дома, чувствовали некоторую тревогу.