* * *

Выйдя из герцогского дворца, Эйприл пошла пешком.

Ей хотелось в церковь.

Ни в годы ареста, ни после его конца она не могла пойти в церковь. Был страх, что явится священник, без колебаний устроит ей суд, объявит виновной и тут же предаст сожжению.

Но теперь ей было всё равно.

И любовь была ложью, и ненависть ложью, и эта земля, и небо, и море — всё было ложью.

Ей хотелось поведать об этом лживом мире священнику.

Эйприл Рунос вошла в церковь. Трое или четверо молившихся заметили её и с брезгливыми лицами вышли.

Эйприл в пустой церкви сложила руки и молилась богу. По правде говоря, вернее было бы считать, что молилась она самой себе.

Молитва о том, чтобы получить ответ: что ей делать дальше и с каким сердцем.

И вскоре прибежал священник, которому донесли, что она появилась.

— Как вы посмели сюда войти!

— Это же церковь.

— Огонь в поместье Рунос до сих пор не объяснён! Неизвестно, что это за колдовство, — с какими же мыслями вы сюда входите и гневите бога!

Смысл веры был именно в этом.

В мире, где нельзя верить ничему, — единственный порядок, что держится на одной лишь вере.

Ей вера была нужна прямо сейчас.

— Хорошо бы у меня был пистолет…

Эйприл пробормотала это. Тогда я застрелила бы этого священника, который клевещет на меня и преграждает мне путь, и вволю насладилась бы миром веры.

— Что, что вы такое…

— Одолжу.

Тут сзади послышался голос.

Мир лицемерия.

Стоявший в его сердцевине мужчина протягивал ей револьвер.

— Возьми.

* * *

Священник, едва увидев оружие, в ужасе сбежал, и в церкви остались двое — Эйприл и Педжин.

Просторная и роскошная церковь неподалёку от герцогского дворца славилась тем, что в ней много святых реликвий. Даже священники империи не раз сюда заезжали.

Эйприл посмотрела на протянутый Педжином револьвер.

Оружие было ей знакомо, и, приглядевшись, она узнала: этот револьвер Педжин однажды давал ей, когда они поднимались к горам-близнецам.

Тогда он объяснил ей, как обращаться с этим револьвером с переломной рамой.

Он держал его за ствол. Эйприл в таком положении взялась за рукоять и легла пальцем на спуск.

Дуло смотрело на Педжина, и, нажми она здесь на спуск, Эйприл могла бы избавить этот мир от одного лицемерия.

Педжин, будто зная, что у неё на душе, не убирал ствола и смотрел на Эйприл.

Эйприл заговорила:

— Ты.

— Да.

— Ты просил простить тебя один раз?

По этому вопросу Педжин понял, что Эйприл узнала о его лжи.

Он спокойным голосом ответил:

— Прости. Беру назад. Такое прощать нельзя.

— Так будет лучше.

Ночь была уже поздняя, и сквозь витражи лился свет белой ночи.

Педжин иногда думал, что рассвет белой ночи похож на поддельное солнце. Светло — а от дневного света чем-то отличается. Видно, время суток и вправду даёт своё чувство.

Педжин отпустил ствол, но дуло по-прежнему смотрело на него.

Он поднял глаза и посмотрел на святые реликвии на возвышении у неё за спиной. Эйприл спросила его:

— Когда ты узнал?

— Прямо перед назначением сюда. И как раз кстати про Эйприл Рунос ходил слух, что она ведьма, — удобно, чтобы свалить на неё позор империи.

— …

— Так и жми.

На слова Педжина Эйприл чуть сдвинула ствол и выстрелила в стену церкви.

Пуля из револьвера, у которого звук был приглушён как только можно, обгрызла угол деревянной скамьи, куда она вовсе не целилась.

Стрелять из него было трудно. Сильно вело. Но в такую мишень, как Педжин, при нескольких выстрелах она бы попала.

Эйприл спросила:

— И потому был добр ко мне?

— Да.

— Значит, причина была всегда.

— Была.

— Тебе, наверное, было совестно — я-то всерьёз.

На её слова Педжин заложил руки за спину и кивнул:

— Было совестно. Оттого что ты всерьёз.

— …

— Как же так — полюбить меня? Никуда не годится.

— …

— Можешь убить. На правом острове изменников испокон веку убивают.

— Да, так и есть.

Дрожавшая рука Эйприл понемногу перестала дрожать.

И она продолжила голосом, который с самого начала не дрогнул ни разу:

— Но есть и другой способ.

— Выйти в море подальше и заработать цену своей жизни?

— Да.

Эйприл кивнула и сказала ему:

— Заработай цену своей жизни.

— Я дорогой.

— Вот именно, потому и всю жизнь. Всю жизнь тебе придётся ходить в море.

Эйприл подняла на него глаза.

Лицо юноши, залитое рассветом белой ночи, было красиво до мурашек.

А.

Оказывается, я верила Диеусу.

От этой мысли ей стало не по себе.

Было множество обстоятельств, по которым верить было нельзя. Было множество предупреждений. И всё же она ему верила. Закрывая глаза на все эти предупреждения.

Она опустила револьвер.

Эйприл отчаянно нуждалась в молитве. Ещё до того, как она себя помнила, её приносили в церковь на руках родители. Церковь была при её рождении, и Эйприл хотела, чтобы она была и при её смерти.

Эйприл спросила:

— Ради чести империи я должна быть ведьмой?

— Да.

— И это твоё поручение?

— Было.

— Говорят, начальника Особого следственного управления скоро сменят, — это правда?

— Правда.

— Если я и дальше буду ради чести империи считаться причиной тумана, у нового полицейского не будет повода мне вредить.

От неожиданных слов Эйприл Педжин нахмурился. Она холодно продолжила:

— Так что ты делай своё дело. И я буду вести себя тихо. В нынешнем положении я, похоже, могу только одно — обеспечить продовольствие.

Педжин поразился тому, что Эйприл думает точно так же, как он.

Он ожидал, что, узнав о его предательстве, она больше не станет его даже использовать.

Оттого он и предупредил сегодня Джеффа: если Эйприл скажет, что видеть его не желает, пусть используют его они.

Но так можно было сказать, лишь плохо её зная.

Даже посреди такого сильного чувства предательства и гнева её рассудок стоял твёрдо.

Педжин думал, что именно этим она полная противоположность его брату.

А поскольку Эйприл больше ничего не говорила, Педжин спросил:

— Сказать больше нечего?

— Нечего, всё.

— Всё?

Педжин, глядя на чересчур холодную Эйприл, сам не заметил, как переспросил:

— Что ты такая спокойная?

— А что же?

— Разве не надо злиться сильнее?

— Ты ведь не человек герцогства.

— …

— Мы и видеться-то долго не будем — зачем злиться? Только время терять.

Сказав это, Эйприл протянула ему револьвер:

— Забирай. Сегодня он мне не нужен.

Тогда Педжин, наоборот, подал ей и запасные патроны:

— Впредь и тебе надо всегда носить с собой оружие.

Эйприл посмотрела на то, что ей дали, кивнула и заговорила:

— А теперь уходи. Не знаю, когда я смогу прийти сюда снова, — побуду ещё.

— Пока ты не выйдешь, церковь будет закрыта.

Сказав это, Педжин вышел из церкви.

Эйприл осталась в пустой церкви и снова посмотрела туда, где были святые реликвии.

Нужна была молитва.

Очень, очень долгая молитва.

* * *

Вернувшись домой лишь под утро, Эйприл положила револьвер, который дал Педжин, на стол.

Дети ещё не встали, и в поместье Рунос было тише некуда.

Револьвер с переломной рамой был серебристый. Ей вспомнилось то, что рассказывал Педжин по дороге к горам-близнецам.

Он говорил, что у револьвера с переломной рамой есть недостаток: в него можно вложить лишь сравнительно слабые патроны, и потому для охоты он не годится.

Шейфер говорил, что лучше иметь оружие с большой убойной силой, пусть и медленнее перезаряжаемое, а Педжин отвечал, что этого вполне достаточно, чтобы убить человека, и потому лучше оружие с быстрой перезарядкой.

И что, если в опасную минуту сохранять хладнокровие, можно одолеть и превосходящее число.

Тогда Педжин считал, что для Эйприл опаснее зверей будут люди.

Похоже, приучив её руку к револьверу с переломной рамой, он думал, что ей понадобится оружие надолго.

Придётся ли мне хоть раз в жизни кого-нибудь убить?

Эйприл снова взяла в руки револьвер с клеймом имперского изготовителя.

На этот раз она крепко сжала его обеими руками, чтобы не дрожал, и представила перед собой человека. Желая, чтобы при настоящей встрече она не заколебалась, отнимая жизнь.

Если мне суждено убить одного-единственного человека, кто это будет?

До сих пор Эйприл считала, что это будет Миллер Диеус. Ни разу в этом не усомнилась.

А теперь перед глазами всё возникал и пропадал Педжин.

— Это не ты.

Для такого гнева на него нет причин.

Ведь Педжин Диеус ничто.

Ведь довольно ему перебраться в империю и не показываться ей на глаза — и всё кончено.

Ненависти на него было жаль, а он всё вставал перед глазами.

Эйприл закрыла глаза и досчитала до десяти. К нему у неё было только чувство, и, стоит этому чувству исчезнуть, всё будет кончено.

Не будь этого чувства — их отношения вернулись бы к нулю, думала она.

Досчитав, она снова открыла глаза.

Всё вернулось в норму.

И всё же перед ней был не Миллер Диеус.

Если бы в её револьвере оставался всего один патрон, она не собиралась тратить его на заклятого врага.

Перед ней был герб императора империи Раса.