Когда жевательный табак оказывался во рту, верхняя губа оттопыривалась, и он делался похож на белку, набившую щёки припасами. В таком виде Шейфер невозмутимо продолжил:

— Педжин и сам это знает. Что его вырастили имперцем, потому что так было нужно Миллеру.

— Он сам знает?..

— Знает, он же неглуп. Но какая разница? Дворяне вроде нас и женятся как велят, и живут как велят.

У Эйприл от одного запаха, пока она держала табак в руке, разболелась голова, и она вернула его Шейферу.

От запаха в и без того спутанной голове стало ещё запутаннее.

Закончив разговор, Эйприл сразу поднялась и пошла искать Педжина, чтобы поговорить с ним, но он уже покинул поместье Рунос.

Он и вправду был не гостем: ни появляясь, ни уходя, ничего не говорил.

Эйприл долго смотрела в ту сторону, куда он уехал.

Отряд Шейфера тоже уехал, и в поместье Рунос надолго стало тихо.

Несколько дней Эйприл обсуждала руду с Каяни. В день, когда после обстоятельных разговоров Каяни отправлялся домой к Мэроу, в поместье снова стало шумно.

— Я скоро опять приеду. Ну?

— Нельзя.

Ханна с Фредом до того не хотели отпускать Каяни, что он с растерянным лицом застрял в холле.

Каяни сказал:

— Вы и сами можете приезжать к Мэроу в гости. А когда пойдёте в школу и будет что-то трудное, приходите и спрашивайте у меня. Я подробно объясню.

— Просто не уезжайте, молодой господин.

— Мне на самом деле математика нравится…

— Правда! Она интересная!

Так бормотали дети, лишь бы Каяни не возвращался к Мэроу.

Взрослые, знавшие, до чего этих детей тошнило от математики, расхохотались.

А сильнее всех расставание с Каяни огорчало Баумана. Ему было очень одиноко оттого, что уезжает Каяни, ставший ему за эти несколько дней добрым другом.

Эйприл вытолкала Каяни, еле выбравшегося из холла, в спину:

— Уезжай скорее. Пока кто-нибудь не разревелся.

— Да, сестрица.

Каяни улыбнулся и поклонился. И, прежде чем сесть в карету, спросил Эйприл:

— А, вот ещё. Сестрица, матушка спрашивала: не будете ли вы в этом году ещё пользоваться бальным залом?

— Бальным залом?

— Да. Она говорила, что пора бы уже устроить и выезд в свет. Матушка ведь и правда считает вас новообретённой дочерью.

На его слова Эйприл пробормотала:

— И достоинства есть, и недостатки.

— Да, на мой взгляд, вот это — большой недостаток.

«Считать дочерью» означало ещё и то, что она принялась живо интересоваться замужеством Эйприл.

Разговор о бале был тому доказательством.

Приглашать Эйприл на приёмы впредь почти никто не станет, а значит, она сама должна устроить бал и создать себе случай — так рассуждала Эленоа.

Сев в карету, Каяни сказал:

— Ну, если не бал, то в ближайшее время она приедет. Готовьтесь как следует к выговорам.

— Поняла. Спасибо, что предупредил.

Сказав это, Эйприл махнула — мол, езжай скорее. Она хотела отправить его, пока кто-нибудь не выбежал и не улёгся перед каретой.

Карета с Каяни уехала, и Эйприл вернулась в дом.

Бауман, с грустью смотревший вслед уезжающему другу и учителю, сказал Эйприл:

— Кстати, молодого господина Педжина в последнее время тоже не видно.

— И правда, — ответила Эйприл спокойно, почти безучастно.

Не было ни Педжина, ни полицейских из управления. Он скрылся из виду ровно тогда, когда у неё накопилось больше всего к нему вопросов.

Бауман был встревожен, а Эйприл смутно догадывалась, почему тот не появляется.

Раз он решил не докладывать о красителе, вероятнее всего, его допрашивала имперская полиция. Начальство не оставило бы этого без последствий.

Покончив с делами о красителе и поручив вытяжку Каяни, вернувшемуся к Мэроу, она подумала, что пора наведаться в дом моряков.

Она полагала, что к этому времени исследовательница Криц уже что-нибудь выяснила.

Однако та засела в доме моряков и никаких сведений ей не приносила.

Эйприл не хотела её торопить, но времени прошло уж слишком много. Особенно её занимало то, что Криц ездила изучать запрещённое пойло — и никакого ответа.

Она направилась в дом моряков.

* * *

Дом моряков стал местом настолько шумным, что шум чувствовался и за двадцать шагов.

Эйприл этот гвалт был и неприятен, и вместе с тем радостен. В детстве она несколько раз бывала в доме моряков. Шум там был иного склада, чем в портовом кабаке — рассаднике преступности. Буйства, впрочем, было столько же.

Открыв дверь и войдя, она увидела, что почти все матросы мертвецки пьяны, и какое-то время никто не замечал, что она стоит у входа.

К ней подошёл матрос примерно её лет.

— Я ведь в море не выходил — неужели помер? Откуда тут русалка?

На эти слова, сказанные ей в лицо, Эйприл нахмурилась:

— Ноги у меня целы — с чего это я русалка?

— Да просто вдруг явилась такая красавица… Если не русалка, то кто же?

Матрос, у которого от хмеля мутилось в глазах, сунулся ближе, чтобы разглядеть её лицо, и Эйприл подняла руку и сильно ударила его по щеке.

Звук, видно, услышали — на миг все пьяные в доме моряков замерли.

Эйприл сказала оторопевшему матросу с округлившимися глазами:

— Надо бы знать в лицо того, кто даёт тебе работу.

— Го-госпожа глава дома Рунос?

Матрос мгновенно протрезвел и застыл. А потом торопливо продолжил:

— Я, я вас не признал…

Не успел он договорить, как внезапно возникшая Ирса отвесила ему затрещину. Одной ей дело не кончилось: Ирса пустила в ход кулаки и принялась молотить матроса.

Когда эта расправа, от которой даже Эйприл округлила глаза, кончилась, Ирса оглядела моряков и сказала:

— Слушайте сюда. Вот наш судовладелец и глава дома Рунос. Не послушаетесь меня — умрёте от моей руки, но, если не послушаетесь госпожу главу дома, сдохнете ещё раньше. Так и знайте.

— Есть, капитан!

И больше в доме моряков не шумели. Похоже, они решили молчать, пока Эйприл не уйдёт.

Ирса как ни в чём не бывало спросила:

— Ты зачем сюда? Тут одни пьяные.

— Где Криц?

— В комнате. С тех пор как вернулась с изысканий про запрещённое пойло, только и пьёт. Раз уж моряк тревожится — понимаешь, что дело худо? Так и помрёт.

— Поняла. Загляну к ней.

Сказав это, Эйприл направилась в комнату Криц.

Двери в доме моряков были толстые, и, когда их закрывали, шум пьяных снаружи почти не проходил.

Постучав и получив позволение, Эйприл вошла, оглядела разгромленную комнату Криц и сказала:

— Я ведь не для того выделила вам место в этом доме, чтобы вы жили как матросы.

От слов Эйприл Криц торопливо подобрала очки, поднялась с пола и снова рухнула на кровать. Вокруг неё были разбросаны бумаги.

— Так вы всё-таки вели изыскания?

Эйприл нахмурилась, заметила бумаги рядом с Криц и хотела было их поднять, но та вцепилась ей в руку, и Эйприл замерла. Криц невнятно проговорила:

— Мне нужна уверенность.

— Уверенность?

— Причину тумана я установила точно, но мне нужна уверенность, что, узнав её, вы, госпожа Эйприл, не наделаете глупостей сгоряча.

— …

— Пока такой уверенности у меня нет, сообщить я не могу. Мне очень жаль.

— Почему нельзя действовать сгоряча?

— Потому что тогда все мы здесь погибнем. Нет, не только мы — в конце концов все люди герцогства умрут с голоду. Если начать доискиваться причины этой беды… Нет, всё-таки нельзя. Сообщить не могу. Изыскания я уничтожу.

Сказав это, Криц разорвала бумаги, что были у неё в руках, сгребла их в ящик с замком и заперла.

Даже на это Эйприл какое-то время ничего не говорила, а потом заговорила:

— Вы сказали «умрут с голоду»?

— Что?

— Вы только что сказали, что в конце концов все люди герцогства умрут с голоду. Если доискиваться причины этой беды.

Криц побелела от собственной обмолвки и обернулась к Эйприл.

От гнева, мгновенно разлившегося по лицу Эйприл, она окаменела.

Эйприл спросила:

— Это империя Раса?

— …

— Этот туман — дело империи?