Как всегда, Миллер был до крайности плох во лжи.

Он на миг перепугался и торопливо обнял Педжина.

— Ты же знаешь.

— …

— Я хотел только одного. Правда, одного-единственного. Быть рядом с той, кого люблю. Только этого. Прошу тебя. Педжин, пожалей меня. Будь на моей стороне. Как был до сих пор я, как был ты…

Он умолял младшего брата, который незаметно стал куда выше его, и тут Каяни, выглянув из зала, поторопил их:

— Господа, церемония начинается. Не пройдёте ли на места?

Тогда Педжин отстранил Миллера, поправил одежду и ответил:

— Идём.

Он первым направился в зал, а Миллер какое-то время стоял на месте и лишь потом поспешил за ним.

Пока они шли к местам, священник тоже выходил вперёд, чтобы вести церемонию.

Сев на место, Педжин всё время, пока говорил священник, ни разу не опустил головы и смотрел на Эйприл.

Мне так одиноко. Дом слишком велик. Мир холоден и ненавидит меня. Мне хочется ненавидеть в ответ, но для этого у меня в руках нет ничего — так что я даже ненавидеть не могу. Ни плакать, ни ненавидеть — ради чего же тогда жить?

Голос Эйприл впивался ему в сердце. Как лезвие.

Стиснув зубы от боли, Педжин с запозданием понял.

То, что Эйприл вонзает нож ему в сердце, было не кошмаром. Это был сон, облегчавший его вину.

Настоящим кошмаром была явь: он предал её — и всё-таки отдал ей своё сердце.

Здесь и был ад, и вот он, кошмар.

* * *

— Мои соболезнования.

— Спасибо, что пришли.

Первые за семь лет похороны шли в не такой уж мрачной обстановке.

Эйприл здоровалась с соболезнующими, вглядывалась в лица и коротко расспрашивала, как они живут.

Называть это достоинством смешно, но поводом собраться всей семье Рунос послужили похороны — и потому никто не повышал голоса и не выказывал открыто чувств.

Не нашлось и того, кто напрямик возмутился бы: что же это, старший дом требует денег? Не было и рыдающих о том, как им всё это время было совестно. Такая спокойная обстановка успокаивала и Эйприл.

А главное — под видом поминальных пожертвований можно было давать сколь угодно большие суммы, и Миллер не мог в это вмешаться. Совершенно законно Эйприл Рунос собирала деньги для рода Рунос.

Эйприл давно уже замечала, что Милле Бирта, разбиравшая пожертвования, поглядывает в её сторону. Но она одна принимала всех соболезнующих и не могла отлучиться даже на минуту.

Эйприл невольно посмотрела на Педжина — мол, помоги, — и он, состроив недовольное лицо, всё же отправился к Милле Бирте. И, не разворачивая полученной от неё записки, тайком принёс её Эйприл и исчез.

Эйприл взяла записку, развернула, невольно ахнула и усмехнулась.

«Клипер (быстроходное судно), 1 шт. — Элис Род».

Нашёлся человек, который в качестве пожертвования дал корабль.

Она тут же вышла из зала и разыскала Элис Род, которая курила табак, — за долгие похороны ей так и не удалось этого сделать.

Она была одной из трёх младших сестёр прежнего главы дома Рунос, и о ней особенно часто говорили, что она похожа на Эйприл.

— Тётушка.

— Ну что тебе опять? — резко, с усталым лицом отозвалась Элис.

Эйприл с недоверчивым видом сказала:

— Вы отдали корабль.

— Ну да, он всё равно не выходит в море.

— И всё же — как можно корабль…

— Мне он и самой достался по наследству, я на нём ни разу не выходила. Не знаю, поплывёт ли он вообще.

— Я его починю.

— Починка обойдётся дороже. Корабль дешевле держать у причала.

Похоже, потонет — и убыток будет огромный, оттого его ни разу и не спускали.

Элис говорила так, будто сбывает с рук ненужное, но для Эйприл это было не так.

— Это мой первый корабль.

— Вообще-то у тебя должно было быть много торговых судов. Чему тут радоваться из-за одного?

— Оттого что из многих торговых судов у меня не было ни одного. Одному я рада. Правда.

— Случай бывает один. И шансов очень мало. На твоём месте я бы на поминальные деньги затеяла что-нибудь другое. Чем рисковать ради такого.

Элис затянулась ещё раз и продолжила:

— …Я-то уж точно так и сделала бы. Вот потому и правильно отдать его тебе — ты хоть спустишь его на воду.

— Спасибо, тётушка.

— Если ты после этого вздумала со мной переписываться — брось. Не смей мне больше докучать. Знаешь ли ты, чего стоит перебраться сюда через этот хребет?

Элис поморщилась, но Эйприл знала её нрав, и такое обхождение, которого она давно не видела, было ей, наоборот, приятно.

Отец говорил об этой сестре: «Ленива и на язык остра, но из всех братьев и сестёр на неё можно положиться больше всех».

До сих пор Эйприл понимала лишь про лень и острый язык, а сегодня поняла и то, что значит «на неё можно положиться больше всех».

Элис жила за горным хребтом, и письмо ей нельзя было доставить лично — только через почтальона. И всё же она проделала весь этот дальний путь и приехала сюда.

Элис была человеком верным слову.

Пока Эйприл заново благодарила её за это про себя, Элис продолжила:

— Отец твой однажды привёз тебя ко мне.

— Да, помню. Вы говорили, что вам лень, и ни разу не приезжали сами.

— Я и говорила, что видеться незачем, а он непременно хотел показать тебя мне. Проделал такой путь с малым ребёнком, чтобы показать. Мол, похожа на меня. Привёз ребёнка, о котором и не поймёшь, на кого он похож и на кого будет похож.

От её слов Эйприл улыбнулась и кивнула:

— А для меня та поездка была радостнее некуда.

На слова Эйприл Элис с недоумением покачала головой.

Ей хотелось докурить, и Эйприл ушла, оставив её одну.

После похорон, немного передохнув, ближайшие родственники — в том числе два старших брата матери и младшие братья отца — отправились в монастырь.

В подвале монастыря, где стояли урны рода Рунос, прежний глава дома Рунос и его супруга обрели покой.

Монастырь этот был возведён на пожертвования рода Рунос, и священники по большей части были из людей Рунос.

Перед урнами Эйприл и соболезнующие вслед за священником исполнили последний обряд.

Эйприл смотрела, как урны опускают в вырытое в подвальном полу место и как сверху закрывают дверцу.

На дверце, сделанной Бауманом из хорошего дерева и покрытой лаком, Эйприл написала имена родителей и надпись, что была на урнах.

Дверца закрылась, вся родня первой покинула подвал, а Эйприл ещё какое-то время оставалась там.

Фред был прав. Дверца урны закрылась — и будто открылась дверца у неё в душе. Горе хлынуло наружу.

— А вот теперь и правда грустно.

Эйприл пробормотала это и ласковым голосом попрощалась:

— Я буду приходить. Теперь я знаю, где вы, — смогу приходить, когда захочу.

Она сложила руки и пробормотала:

— Простите меня. За то, что полюбила мужчину из Диеусов… А больше ни за что просить прощения не стану. Буду жить хорошо. Сердясь и печалясь. Ругаясь и ненавидя, иногда смеясь.

Простившись так, она повернулась и поднялась по лестнице.

На похоронах правого острова требовалось очень много вина.

Люди пили и пили, утоляя горе. В большом бальном зале соболезнующие, наверное, уже пили и говорили о покойных.

Ей захотелось послушать эти разговоры, и шаг её, когда она выходила из монастыря, ускорился.

Она чувствовала, что родители, все эти семь лет наполнявшие её душу, машут ей рукой за спиной.

Она подавила желание обернуться и побежать назад.

Настало время их отпустить.