Эйприл слишком долго не выходила из спальни, и Бауман осторожно постучал в дверь.

— Барышня, вы всё пропускаете еду. Хотя бы поужинайте.

Он будил её, а ответа не было. Даже Севио отчего-то не пошёл за Эйприл и улёгся спать на первом этаже. Пёс чутко угадывал настроение хозяйки.

Бауман постучал ещё раз и в конце концов позвал Ханну, чтобы отправить её в спальню.

Ханна первой открыла дверь, вошла, посмотрела, что с Эйприл, и тут же высунула голову за дверь и зашептала:

— Она достала револьвер и уснула, уронив голову на стол. Разбудить?

— Что?..

От слов Ханны лицо Баумана мгновенно застыло.

Ханна от его выражения тоже испугалась, и он через силу улыбнулся и сказал ей:

— Я разбужу. Спускайся вниз.

— Хорошо.

Только тогда Ханна бодро отозвалась и ушла, а Бауман глубоко вдохнул и взялся за дверную ручку.

Он открыл дверь дрожащей рукой — и правда, как сказала Ханна: Эйприл лежала на столе, а рядом был револьвер.

— Нельзя, барышня. О боже…

Бауман, отчаянно молясь, подошёл к Эйприл. Только подойдя вплотную и прислушавшись к тихому дыханию, Бауман с облегчением опустился на пол.

От этого звука Эйприл проснулась, увидела Баумана, плюхнувшегося на пол, и нахмурилась.

— Господин Бауман? Что вы там… А.

Она с опозданием заметила лежавший на столе револьвер и поняла, что́ Бауман неправильно понял.

Бауман, всегда отвечавший Эйприл улыбкой, впервые заговорил с укором:

— Ну зачем же вы выложили револьвер… Знаете, как я испугался?

— Простите. Вернулась под утро, очень устала и уснула. Револьвер мне подарили. Сказали, что для защиты лучше держать его при себе.

— Ох, вот оно как.

Эйприл, задремавшая было, пожалела перепуганного старика и поспешно помогла Бауману подняться.

Бауман с заметно посветлевшим лицом сказал:

— Если подумать, оно и верно. Ханне ведь тоже, раз она хочет в полицию, надо бы заранее выучиться стрелять? Если вы будете держать оружие при себе, Ханна быстро переймёт. Она ведь во всём за вами тянется.

Другому ребёнку он сказал бы, что оружие — не та вещь, к которой стоит приближаться, но с ребёнком, который собирается в полицию, дело обстояло иначе.

Успокоившийся Бауман ушёл готовить завтрак, а Эйприл взяла револьвер. Она переломила его между стволом и рукоятью и проверила патроны: в барабане на пять оставалось два.

Ей вспомнилось лицо Педжина, который держал револьвер за ствол и протягивал ей.

После конца ареста он был первой её опорой.

А потому она считала, что и сама кое-что приобрела. Не думай она так, было бы трудно вынести, да и это была правда.

Воспоминания детства, которые они делили…

Эйприл крепко зажмурилась.

Она решила, что всё то же самое.

Стоит вернуться в то время. Как тогда, когда родители умерли и она забывала всё хорошее, надо просто всё забыть.

Досадно, что в жизни мало такого, о чём стоит помнить, но зато можно было сильнее сосредоточиться на итоге.

До выхода в море оставалось меньше трёх месяцев, а значит, все руки в доме Рунос должны были собраться и помогать.

Эйприл убрала револьвер и стала искать, чем занять себя заново. Если не двигаться, мысли застаивались. Она собиралась не давать им застояться в голове.

* * *

Она без памяти разбиралась с описями груза — и наступил июль. Всё это время Эйприл уходила в работу с головой. Если работы не было, она её выдумывала. Бауман тревожился за неё, но не вмешивался.

В герцогстве шли самые тёплые дни, Эйприл стало жарко, и она решила прибрать волосы.

Она открыла туалетный столик, где хранились украшения, и стала искать ленту, но подходящих не нашлось — только те, что покупал Педжин. Эйприл вздохнула, закрыла столик, заплела косу и закрепила её шпилькой с камнями.

Убрав в ридикюль револьвер и кошелёк, она отыскала Ханну.

— Ханна, я еду в порт — поедешь со мной?

— Хочу! А мне можно?

— Да. Господин Бауман собирает вещи — собери и свои.

От слов Эйприл обрадованная Ханна тут же принялась собираться.

По меркам герцогства осень начиналась в середине августа, и тогда же у детей была церемония поступления. К этой церемонии Эйприл заказала и Ханне, и Фреду по новой одежде.

Оба ребёнка росли до того быстро, что одежду им сшили с большим запасом на август, — а они уже доросли до того, что рукав можно было подвернуть всего раз. Ханна выбежала в обновке, радостная.

Эйприл увидела Ханну, вышедшую с сумкой размером с неё саму, выслушав от Баумана наставления — и это возьми, и то возьми, — и округлила глаза. А потом попеняла Бауману:

— Поездка короткая, откуда столько поклажи? А свои вещи вы собрали так скудно.

И правда: все вещи Баумана уместились в углу ящика с инструментом — свёрток, замотанный в тряпицу.

— Да вот, только зряшных тревог прибавилось… А вдруг морской ветер холодный?

— Вы что же, в такую жару и пальто прихватили?

— До этого… не дошло. Не надо было, наверное?

От сконфуженного лица Баумана Эйприл расхохоталась.

Начав смеяться, она закрыла лицо руками и смеялась и смеялась долго.

Мир, мутный, как запылённое окно, отчищался её собственным смехом, поднявшимся изнутри от сущего пустяка.

Бауман просто смеялся вместе с Эйприл, которая так смехом сама себя лечила.

Бауман не смог спросить, но догадывался, что в тот день, когда Эйприл вернулась из церкви очень поздно, что-то случилось.

Ему было жаль, что она слишком быстро приняла, что в жизни минут нежеланных будет больше, чем желанных.

Но поделать он ничего не мог. Только, как человек, повидавший больше и раньше, ждать той минуты, когда она попросит о помощи, и молиться о её благополучии.

* * *

До порта рода Рунос было ровно сутки пути в карете. Дорога неблизкая, так что, раз уж они приехали сейчас, следующий приезд был бы уже к отплытию.

Прибыв в порт, они увидели, что ремонтируемое судно поднято в док.

Стоило появиться Бауману, как его друг Мур, распоряжавшийся молодыми людьми, чинившими корабль, радостно поздоровался:

— Ох, почтеннейший.

— Опять ты за своё, говорю же — я моложе выгляжу.

— Не мели ерунды! Это я куда моложе выгляжу, и, если с тобой на равных заговорю, меня за нахала примут.

Оба препирались, кто из них выглядит моложе, здоровались и весело расхохотались.

Мур снял перед Эйприл шляпу, поклонился и сказал:

— Чинить много чего, но в основе своей корабль сделан очень хорошо. Что и говорить — судно рода Рунос.

— Вот как?

— Ну конечно. Ах, я думал, что больше не доведётся спускать корабль на воду. Молодые и вовсе ничего, кроме мелких пассажирских судёнышек, не чинили. Благодаря вам, барышня, в герцогстве не прервётся род тех, кто умеет строить и чинить корабли.

Эйприл улыбнулась и кивнула.

Над кораблём, с которого почти сошла краска, проходило солнце. Когда-нибудь это солнце повиснет над мачтой, поставленной на этом судне.

Ханна левой рукой тихонько взяла правую руку Эйприл, смотревшей вверх на корабль, и спросила:

— Почему вы не говорите мне идти в матросы?

— Тебе хочется стать матросом?

— Нет. Я хочу быть полицейской.

— Тогда зачем ты об этом спрашиваешь?

— Оттого что я стану тем, кем вы велите.

На слова Ханны Эйприл сузила глаза и спросила:

— Я кажусь тебе ненадёжной?

— Нет, что вы. А что?

— Мне показалось, ты считаешь, что должна что-то для меня сделать.

— Хм, не то чтобы должна, а хочу сделать.

На такой ответ Ханны Эйприл посмотрела на девочку.

Ребёнком её называть было уже неловко — девочка выросла. Пока она жила в поместье Рунос, Ханна почти сравнялась с Эйприл ростом. Эйприл с трудно определимым выражением смотрела на Ханну, а потом ответила:

— Это… отрадно слышать.

Она подавила чувствительность и продолжила:

— Хорошо, что домашний арест был семилетним. Будь он дольше, я бы тебя не встретила.

— Правда? Как хорошо!

— Да.

Эйприл посмотрела на обрадованную Ханну и улыбнулась.

А лицо Педжина, которое снова всплыло на слове «полиция», она просто оставила на месте.

Как этому кораблю предстояло выйти в открытое море, так и её цель теперь переступила через остров. А потому он был ей нужен.

Ей нужно было его сердце.

Он говорил ей, что она ему нравится, но верить его словам, лживым от начала до конца, было нельзя.

Педжин не отказался, когда она велела ему пересечь море и заработать цену своей жизни.

Насколько его можно использовать?

Этот чуткий мужчина распознает того, кто им пользуется, быстрее кого бы то ни было. Просто он позволяет — оттого что любит. Как позволял брату.

Может быть, Педжин Диеус, вопреки виду, человек, очень слабый к любви, — думала Эйприл, стоя в порту.