Эйприл оставалась на том же месте, пока солнце не село и в окно не легли косые закатные лучи. Лишь когда синее небо начало медленно наливаться жёлтым, она поднялась.

Выходя из комнаты, она заметила стоявшего в коридоре Педжина и сузила глаза:

— Когда ты пришёл?

— Часа три назад.

— Мог бы сказать.

— Какая же сволочь помешает дочери поминать родителей.

Сказав это, он протянул ей руку.

Эйприл положила ладонь ему на локоть, и Педжин повёл её в гардеробную.

Эйприл заговорила:

— Чего ты так рано приехал?

— Думал, ты будешь вот так сидеть.

— А тебе что за дело?

— Хочу поиграть в дочки-матери — только сегодня.

Что он имел в виду, она не поняла, но Педжин открыл дверь гардеробной, где были слуги дома Диеус, и спросить она не успела.

— Выйдите.

Педжин сказал это и ушёл, а госпожа Ив усадила Эйприл на стул и, распуская кое-как собранные ею волосы, сказала:

— Так и знала, что вы будете в таком виде.

— Разве и на похоронах нужно быть красивой?

— А разве это просто похороны? От господина Педжина я слышала другое.

Расчёсывая распущенные волосы пальцами, госпожа Ив продолжила:

— Сегодня вы должны быть прекрасны. Так, чтобы увидел весь свет. Сильной на вид, но достойной жалости; жалкой, но такой, чтобы никто на свете не посмел над вами посмеяться.

— Это Педжин так сказал?

— Да.

Эйприл кивнула.

Сколько же там людей? Мэроу, наверное, приехали, а великий герцог… скорее всего, тоже. Ради приличия герцогский дом не может отказаться от похорон в таком старинном роду, как Рунос.

Госпожа Ив хорошенько расчесала волосы Эйприл, заплела крупную косу, уложила её и крепко закрепила.

К шляпке с чёрной вуалью она прикрепила чёрное перо, а серьги, ожерелье, чёрные перчатки и чёрные туфли — всё было убрано жемчугом.

Закончив с нарядом, Эйприл вышла из дома. Педжина не было — вместо него её ждал дядя, Джефф Мэроу.

— Дядюшка.

— Педжин с Каяни переносят урны. Сказал, что сделает это сам.

— Вот как.

Эйприл кивнула, и Джефф продолжил:

— Этот мальчик… сегодня много работал.

— Работал?

Эйприл в недоумении переспросила, и Джефф со сложным выражением ответил:

— Да. И соболезнующих встречал, и вместе с господином Бауманом ходил проверять, всё ли на месте. Я недавно видел: он и одного увядшего цветка не стерпел — выдернул.

— И правда был занят.

— То, что здесь Диеус… мне не по душе, но что поделаешь. Пользы от него куда больше, чем от меня, — так что я и слова сказать не смею.

Эйприл нарочно улыбнулась и осторожно спросила:

— А люди Рунос… хоть немного пришли?

— Хоть немного?

От её вопроса Джефф рассмеялся. Это был весёлый смех, какого она не слышала очень давно. Он продолжил:

— Сама увидишь, сколько пришло.

От его слов Эйприл склонила голову набок и недоумённо посмотрела на него.

И вот, дойдя под руку с Джеффом до большого бального зала, Эйприл поняла, что значил его смех, и остановилась.

Весь зал был уставлен стульями в два ряда, как в часовне, а промежутки между ними сплошь убраны гиацинтами.

Люстру, что семь лет собирала пыль, отчистили — каждую хрусталинку, — и она дробила свет тысячи свечей на десятки тысяч бликов, освещая соболезнующих.

Зал был полон людей. Пришли почти все, кто получил её письмо, — люди из рода Рунос. И с семьями.

Эйприл сама не заметила, как спросила Джеффа:

— Почему… почему их так много? Не может быть. Здешние люди считают меня ведьмой.

— Эйприл.

Джефф посмотрел на неё глазами, полными любви, и сказал:

— Ты и вполовину не понимаешь, как сильно любили тебя твои родители. Они жили ради тебя. Ради тебя жертвовали, ради тебя ожесточались…

— …

— Оттого со дня, как ты родилась, все люди Рунос знали: какая бы ни была ненависть, недоверие и беда, но, когда ты позовёшь, надо собраться здесь.

Эйприл долго смотрела глазами, у которых ещё оставалась краснота, на огни, освещавшие зал.

* * *

Когда карета Миллера и Хайди въехала во владения Рунос, за окном показалось большое поместье.

Хайди смотрела на него и сказала:

— Огромный, правда.

— Да? Я тоже всякий раз поражаюсь.

Миллер думал, правильно ли то, что он едет на похороны супругов, которых сам казнил, но отказаться от приглашения Эйприл было делом трудным.

Она достаточно склонила голову и просила Миллера и Хайди пожаловать на похороны.

Отказаться от такого письма было невозможно, и он поехал через силу, но неловкость в душе так просто не унималась.

Добравшись до бального зала, они услышали, как внутри музыканты играют реквием.

Никогда прежде звук струнных так не раздражал Миллера. Музыка была прекрасна, а он чувствовал странно сильное отвращение.

Похоже, то же самое чувствовала и Хайди. Об этом говорили её всегда мягкие глаза, ставшие несколько холодными.

Утихомирив двух сыновей, они вошли в зал.

Хайди в конце концов не удержалась от насмешливой улыбки, а лицо Миллера скривилось.

Где это видано, чтобы похороны были такими роскошными?

И где это видано, чтобы на похоронах так нагло требовали столько денежных подношений?

В стороне зала сидели банковские служащие, и они принимали от соболезнующих — а те почти все были из рода Рунос — огромные суммы.

Соболезнующие доставали вексельные книжки и вписывали числа, и почти никого из них происходящее ничуть не удивляло.

С каким чувством Эйприл Рунос дала возможность прийти тем, кто предал её родителей, понимал каждый из них.

К ним подошёл Каяни Мэроу, у которого от встречи гостей голова шла кругом:

— Благодарю, что пришли. Позвольте проводить вас к местам.

— Соболезнующих собралось много, — ответила Хайди вместо замолчавшего Миллера.

Каяни проводил их к местам, а прямо позади было приготовлено место для Педжина.

Немного погодя на место напротив пришла и села Эйприл Рунос.

Педжин вернулся на своё место перед самым началом церемонии, и Миллер, схватив брата за руку, ненадолго вывел его из зала.

Даже выйдя на воздух, где не было ни души, Миллер, видно, слишком многое хотел скрыть: он держал Педжина и тихо шептал ему на ухо:

— И полиции чего так много понаехало?

— Я сказал, что еду, — вот все и увязались.

— Нельзя, чтобы люди Рунос собирались. Чтобы столько собиралось.

На его встревоженный голос Педжин нахмурился и отозвался:

— Не хотел этого — надо было убить её сразу.

— Что?

— Ты ведь и оставил Эйприл в живых не из жалости? Просто не хотел, чтобы говорили, будто ты убил ребёнка.

Педжин посмотрел на Миллера, невольно схватившего его за ворот, и продолжил:

— Ты сказал, что я добр к Эйприл потому, что мне от неё что-то нужно? Ты?

От вопроса брата, произнесённого без всякого выражения, Миллер запнулся.

Педжин продолжил:

— Пусть даже это и правда. Кто ты такой, чтобы такое говорить?

— Да ведь тебе и правда кое-что нужно. Ты держишься подле Эйприл, чтобы исполнить приказы, полученные в империи. Тебе ведь надо сделать из Эйприл ведьму. Причина тумана…

Миллер, говоривший не думая, осёкся.

Но Педжин уже услышал и пропустить это мимо ушей не мог.

— Что ты сказал?

— Ничего…

— Брат.

— Поговорим потом.

— О причине тумана…

— Не знаю.

— Знаешь, значит?

Глаза Педжина задрожали от гнева.

— Ты знаешь, откуда взялся этот туман. Ты с самого начала… всё знал?