Эйприл повернулась, и Логан, всё это время не находивший себе места, пошёл за ней:

— Что вы имели в виду, я понял. Но… всё-таки как можно доверить драгоценность вот такому пирату?

— Куда вероятнее, что он сбежит с ней и Ирсу не вызволит.

— Так ведь убыток выйдет слишком большой.

Тогда Эйприл с улыбкой ответила:

— Если не выйдет, Ирса поплатится за содеянное, а я потеряю одну драгоценность; если выйдет — я получу двух моряков, на которых можно положиться.

Выходя из кабака, она продолжила:

— Я сейчас закладываю целые владения ради похорон, лишь бы обзавестись своими людьми, — так что одна драгоценность за двух матросов дело выгодное.

— …

— Откуда у меня сейчас возможность оставлять деньги про запас?

От её слов Логан на мгновение застыл с растерянным лицом, а потом сощурился и расхохотался:

— И правда, вы ведь прирождённый игрок. Ни одной партии в карты до сих пор не проиграли… А, не составите мне партию по дороге в поместье Рунос?

— И что вам с того, что вы меня обыграете?

— Похвастаюсь перед господином комиссаром и старшим Полом. Что я обыграл барышню Эйприл, которую они оба одолеть не смогли.

— По-моему, дело пустое.

— Да, а мужчины как раз и кладут жизнь на пустые дела.

Весело сказав это, Логан сел вместе с Эйприл в карету.

Когда он достал карты, которые носил с собой для фокусов, Эйприл сказала:

— Заключим пари?

— Какое пари?

— Если вы за эту поездку выиграете у меня хоть партию, я исполню, что пожелаете. Если же проиграете все — вы исполните, что пожелаю я.

— Мне это до неловкости выгодно… Так чего вы хотите?

— Если тот моряк сбежит — вы его арестуете?

От её слов Логан громко расхохотался:

— Значит, вы всё же тревожитесь?

— Как-никак человек.

— А ведь только что были такой внушительной.

— Что я не внушительная, мне не совестно. А вы?

— А у меня желание есть вполне определённое… Вы ведь потом купите корабль?

— Куплю.

— Позвольте мне немного в него вложиться.

— Вложиться?

— Да.

Логан тасовал карты и сказал:

— Я хочу вложиться в вас, госпожа Эйприл.

— И на что во мне вы полагаетесь?

— Ну, хотя бы на то, что на минуту вы были внушительной.

От его невозмутимого ответа Эйприл расхохоталась. Логан засмеялся следом и продолжил:

— К тому же меня учили, что вкладываться выгоднее там, где рискованнее: тогда и вернуться может куда больше. И ещё.

— И ещё?

— У вас высокая доля побед.

Когда он это говорил, в голосе его была твёрдая уверенность.

— Хорошо.

Сказав это, Эйприл первую же партию отдала нарочно.

— Проиграла. Что ж, приму вложение.

— Так, а теперь начнём заново.

Сказав это, Логан снова стасовал карты.

По дороге в поместье они сыграли в разные карточные игры, и во всех Эйприл победила.

* * *

С тех пор как она уехала из дома Педжина, он к Эйприл не приезжал.

Вернувшись в поместье и подумав, она признала: обстановку она создала такую, что и рассердиться было отчего. Он всё равно обещал раздобыть цветы к дню похорон, так что, решила она, они увидятся и без всяких весточек.

Накануне похорон Педжин, как и ожидалось, явился к большому бальному залу с грузовой повозкой.

Поздней ночью Эйприл вышла его встретить и, взглянув ему в лицо, заговорила:

— Спасибо.

Но на её приветствие Педжин и виду не подал: он распорядился, чтобы слуги снимали цветы с повозки.

Раз он не отвечал, Эйприл не знала, с чего начать разговор, и пока просто повернулась к цветам.

Белые гиацинты были в меру перемешаны с гипсофилой [1].

[1] Гипсофила (кор. 안개꽃 — букв. «цветок тумана») — мелкие белые цветы, которыми принято дополнять букеты.

Эйприл обернулась к Педжину и снова посмотрела на цветы.

Они говорили с ним о цветах, нужных для похорон, но к тому, какие именно нужны, так и не пришли. Стало быть, эти цветы Педжин выбрал сам.

На свадьбах правого острова обычно брали белые георгины, но и гиацинты были в чести. Принести их на похороны было неожиданно.

Эйприл заговорила:

— Эти цветы я хотела на свою свадьбу…

От этих слов Педжин резко обернулся и хмыкнул:

— Да? На свою свадьбу?

— Да, вышла бы за твоего брата — были бы они.

— На свадьбе брата были белые георгины.

— А я люблю гиацинты.

Эйприл вспомнила то, что и сама успела забыть. А Педжин, узнавший об этом раньше неё, холодно отозвался:

— Знаю. Потому и привёз такие.

— Тебе Миллер сказал?

— Откуда брату знать, что ты любишь.

Педжин попенял ей, но досада на Эйприл в нём ещё оставалась, и он, цокнув языком, продолжил:

— Вдруг вспомнилось. Как ты играла мной в дочки-матери, будто игрушкой.

— «Игрушкой» — это уж слишком.

— Ты ведь всякий раз, когда мы играли свадьбу, говорила.

Здесь всё будет в гиацинтах.

Та кукольного вида девочка с холодно раскрытыми глазами, похожими на красные самоцветы.

Ему вспомнилась та девочка с волосами как золото и глазами как рубины — драгоценнее всякой драгоценности.

Эйприл кивнула, посмотрела на цветы, которые снимали с повозки, и обернулась к нему. Он по-прежнему и виду не подавал, что её замечает, и заговорить с ним Эйприл так и не решилась.

Бальный зал наполнился цветами. Педжин закупил их с избытком, через край. Теперь настал черёд нанятых Эйприл людей из окрестностей владений — им предстояло убрать зал цветами.

На кухне без остановки готовили и несметное количество еды для похорон.

Глядя, как люди, давно сидевшие без работы, сбежались сюда и трудятся, Эйприл сказала:

— Из них я найму тех, кто хорошо работает.

— Разумно.

— Уж больно скверно всё складывается.

На её бормотание Педжин ответил:

— И всё-таки придут.

От его слов Эйприл обернулась. Педжин продолжил:

— Придёт много народу.

— Откуда ты знаешь?

На его уверенность Эйприл склонила голову набок и спросила это, а он ответил:

— Как человек ты так себе.

— Да.

— А как глава дома Рунос ты справляешься.

От его слов Эйприл запнулась.

— Ты ведь простила людей Рунос и моряков?

— Не простила. Они мне нужны.

— Да, так точнее. Они тебе нужны. Нужны — вот ты и пошла к ним.

— Так и было.

— Ты рассудительна. Я бы твоей рассудительности доверился.

Эйприл молча смотрела на Педжина, который говорил это с застывшим лицом — он всё ещё на неё сердился.

— Меня впервые в жизни хвалят за рассудительность.

— Какая же это похвала? Это описание.

— Хорошее описание и есть похвала.

Пока они разговаривали, все цветы сгрузили, и к Педжину подбежал слуга:

— Цветы перенесены полностью. Вы ведь говорили, что, как только их снимут, сразу поедете обратно?

— Да, едем.

Педжин сказал это и направился было к карете, а Эйприл сама не заметила, как схватила его за руку.

Педжин обернулся, Эйприл несколько раз моргнула и заговорила:

— Поиграем… в дочки-матери? Сегодня.

— Ты серьёзно?

— Да. Давно хочется.

— Не иначе головой крепко ушиблась.

Педжин с искренней тревогой вгляделся в её лицо.

Эйприл сузила глаза и покосилась на него, но руки не отпустила:

— Не хочешь — не надо.

— Поиграю. Надо же проверить, цела ли у тебя способность соображать.

Тут слуга сразу всё понял и кивнул:

— Тогда отправлю обратно только повозку, молодой господин.

— Да, спасибо.

Сказав это, оба вышли из бального зала.

Пройдя по коридору, они добрались до спальни Эйприл.

Педжин спросил:

— Так в дочки-матери?

— Да.

Педжин всё ещё подозревал неладное из-за её ушиба и для начала сел в кресло.

Эйприл налила чаю в роскошную чашку, стоявшую на серебряном подносе, и подала ему. Педжин, обомлев, принял чашку.

— Что ты делаешь?

— Кем ты будешь? Собачкой или мужем?

Только теперь Педжин более или менее понял, во что она предлагает играть, для приличия сделал вид, что пригубил чай, и поставил чашку на стол.

— Для собачки я великоват.

— Ладно, тогда будь мужем.

Сказав это, Эйприл села к Педжину на колени — лицом к нему.