— Тётушкины.

— Думаешь, госпожа Мэроу одолжила тебе туфли, чтобы ты донимала других?

— Да. Похоже, именно за этим.

Эйприл невозмутимо ответила и убрала ногу. А потом, видно смутившись собственной ребяческой выходки и ответа, отвела взгляд.

Педжин сделал вид, что не замечает этого, и пошёл следом за Эйприл, шедшей впереди и показывавшей дорогу.

— Что-то ты слишком размахнулась с приготовлениями к похоронам.

— Откуда ты знаешь?

— В каждой мебельной лавке переполох. Мол, объявился щедрый покупатель.

— Я же под чужим именем.

— Ага, знаю, госпожа Мэй Лусер.

Эйприл, попросив Милле Бирту, работавшую в банке, принялась скупать мебель.

Опасаясь, что, узнав, что покупает ведьма, продавать откажутся, они с самого начала выдумали буржуа имперского происхождения — Мэй Лусер.

Госпожа Лусер, как и сказал Педжин, скупала несметное количество вещей. Оттого что род Рунос должен был выглядеть достойно.

Педжин сказал:

— Будешь так сорить деньгами — до конца года разоришься.

— До разорения не дойдёт. Я советовалась с банковской служащей. И денег, чтобы отправить детей в школу, тоже оставлю.

— Не «банковская служащая», а служащая банка.

— А есть ли обо мне хоть что-то, чего ты не знаешь?..

— Нет. Я твой следователь. Знаю всё.

Он небрежно ответил и сел за стол, накрытый для трапезы в комнате, где остановилась Эйприл.

Педжин, оглядев комнату, сказал:

— Обставили точь-в-точь как ты.

— Да, как я в детстве.

— И к теперешней тебе идёт.

— Не слишком ли пышно?

— Так и ты сама пышной красоты, — небрежно отозвался Педжин и снял перчатки.

Эйприл заметила кольцо на его руке и благодаря этому смогла в упор разглядеть его белые, крепкие руки.

Это были мужские руки, в каждом пальце которых чувствовалась сила. И при этом гладкие и красивые.

Руки были под стать лицу. И лицо его — он с кислой миной держал чашку, — и руки были по-прежнему красивы.

— До скольких же лет он будет красивым…

Эйприл, разглядывавшая его руки, невольно пробормотала это. А потом, с запозданием заметив чрезмерную тишину, подняла голову.

Педжин сидел с ошарашенным лицом.

— Ты чего так смотришь?

— Такое можно бы и про себя говорить, а?

— А что я такого сказала?

— «До скольких же лет он будет красивым».

— Кто?

— Ты. Ты же только что гадала, до скольких лет я буду красивым.

— Я?..

Разве может слово, что таилось внутри, вот так выскочить, не спросясь у хозяйки тела?

От того, что она, разглядывая руки Педжина, выпалила то, что было на душе, у Эйприл вмиг жаром обдало шею.

Она даже подумала, что уж лучше бы Педжин зацепился за эти слова и подразнил её. Тогда бы и ей было чем ответить.

Но Педжин больше ничего не сказал. Он лишь смотрел на Эйприл со странным лицом человека, услышавшего самые чудны́е слова на свете.

Примерно тогда, когда жар с шеи захватил и щёки, Педжин снова заговорил:

— Пока что, до поры, я намерен выглядеть вот так.

— Это был не вопрос, так что можешь не отвечать.

— Знаю. Просто это такое, на что и без вопроса очень хочется ответить.

— Ну да, до поры. Может, на следующий год враз и подурнеешь.

— Такого не случится.

— Как знать.

— Красивый мужчина, старея, становится красивым стариком. Теоретически это так.

— Какая ещё теория?

К счастью, Педжин продолжал нести всякий вздор, и благодаря этому Эйприл кое-как выбралась из замешательства.

Надо же было такое ляпнуть.

Хорошо ещё, что перед ней был Педжин Диеус, — будь это другой мужчина, он бы принял её за совсем уж странную особу.

На том разговор о красоте они закончили и завели речь о цветах для похорон. Какие красивы, какие на похоронах не используют.

Оттого что всю трапезу они говорили о цветах, возникло обманчивое чувство, будто в герцогство, где пейзажем был один лишь снег, ненадолго пришла весна.

Пока эти двое так ели и говорили о цветах, снаружи послышался грохот, в который трудно было поверить, что его издаёт знатная дама.

Эйприл поспешно поднялась — прибежавшая к самой её комнате Эленоа сказала:

— У Джеффа, кажется, появились силы говорить, Эйприл!

— Он говорит?

Переспросил это Педжин — он ещё семь лет назад знал, что Джефф Мэроу лишился дара речи.

Эленоа с растроганным лицом кивнула, а Эйприл тут же направилась в кабинет, где был её дядя.

Как и сказала Эленоа, Джефф был готов что-то сказать.

Джефф, при виде лица Эйприл собравшийся было тут же заговорить, заметив появившегося следом Педжина, широко раскрыл глаза:

— Э-это…

Джефф указал на Педжина:

— Диеус…

Указывавшая так рука его дрожала от гнева.

Прозвучало это так, будто из самой глубины отчаянной боли в душе Джеффа Мэроу он вытащил эти буквы — «Диеус».

Во взгляде его таилась ненависть. Хотелось даже спросить, где в нём, иссохшем, как дерево в засуху, сохранился столь огромный гнев.

— Я выйду.

Педжин шепнул это столь же растерянной Эйприл и, сообразив, вышел из кабинета.

Лишь когда человек Диеусов исчез, дрожавшая от гнева рука Джеффа замерла.

И взгляд его медленно обратился к Эйприл.

Джефф ясно помнил, как берегли супруги Рунос, у которых долгие годы после свадьбы не было детей, с таким трудом обретённую дочь.

Джефф, в пору рождения Эйприл ещё холостой, вспомнил тот апрельский день, когда впервые встретил племянницу.

Эйприл сидела, держа его за руку, и он передал ей сперва это чувство — прежде того, что хотел сказать:

— Небо было ясным. В день, когда ты родилась.

На его внезапные слова Эйприл, не ответив, моргнула.

Джефф продолжил:

— Весь апрель лил дождь, а вот в день, когда ты родилась, небо было ярко-синим. Ненадолго прошёл ливень, но тучи умчались очень быстро, и вскоре снова прояснилось.

— Хм, вот как?

— До чего же хорошая была в тот день погода. До чего же светлы были лица брата и его жены. И до чего же хорошо было мне самому…

Эйприл, слушая его, молча улыбнулась.

После заточения она впервые встретила человека, тосковавшего по супругам Рунос, по её родителям.

Кто-то, наверное, и тосковал, но из страха навлечь на себя гнев герцога не мог сказать этого вслух.

Миллер Диеус был человеком мягким и ласковым, но всё же оставался хозяином герцогства.

Эйприл вспомнила Джеффа Мэроу — нет, Джеффа Рунос, — который был строг к своим сыновьям и безгранично снисходителен к племяннице.

Она понемногу вспоминала, что выросла в окружении огромной любви. Пусть из-за этого и провела бурный, мятежный переходный возраст.

К счастью, благодаря этому она смогла узнать, каково это — жить любимой.

Эленоа, знавшая, как сильно Джефф любил Эйприл, отвернувшись, стояла и плакала, а потом, вытерев слёзы платком, попеняла:

— И это ради такого разговора ты открыл рот спустя семь лет? Раз так — сказал бы давным-давно, а не изводил бы душу.

В этих словах Эленоа была примесь нежности, но Джефф, чувствуя вину, забегал глазами и оглядел её. И, лишь заметив, что по её лицу разливается счастье, улыбнулся.

Прежде чем сказать то, что и вправду хотел, Джеффу надо было глубоко вздохнуть. Это была история, которую тяжело было выговорить.

Заметив, что дыхание Джеффа стало тяжёлым, Эйприл сказала:

— Если тяжело, скажете потом. Я ещё приду.

— Ди-Диеус.

— Да, Диеус. Вы ведь о Миллере?

С той минуты, как она увидела гнев, что хлынул из него при виде Педжина, у неё было некое предчувствие.

Эйприл поняла, что Джеффу есть что сказать о Миллере Диеусе.

Эйприл крепко сжала дрожащую руку Джеффа:

— Говорите не спеша. Я слушаю.

— Тот человек часто ссорился с твоим отцом. Чего он хотел, было ясно.

— Вы о женитьбе на герцогине?

— Да. К этому всё и сводилось. И способ был только один.

— …

— Ради этой женитьбы Миллер Диеус непременно должен был низвергнуть род Рунос.

Тепло во взгляде Эйприл медленно остывало.