Вскоре те, кому предстояло участвовать в игре, перешли на площадку.

Столбик опустился далеко ниже нуля, но для жителей герцогства это была такая температура, при которой в пальто можно было жить без всяких затруднений.

Особенно герцогский дворец даже среди герцогства был из тёплых мест, и даже в самую холодную зиму температура не опускалась ниже минус пятнадцати.

Если вспомнить, что в иных краях герцогства порой доходило до минус тридцати, у древней королевской семьи была достаточная причина обосноваться именно здесь.

Миллер неспешно подошёл и протянул Эйприл руку для пожатия.

Эйприл руки этой не приняла, но Миллер, будто ожидая этого, улыбнулся.

Немного погодя он спросил:

— Что ты сказала Педжину?

На слова Миллера Эйприл обернулась к нему.

За минувшие семь лет у него всё так же был тот особенный мягкий рисунок губ.

И прежде не верилось, что он и Педжин — братья, а с их возрастом это стало ещё заметнее. Педжин был как хищник, что крадётся по ночному полю, а Миллеру по-прежнему шёл дневной бал.

Эйприл ответила:

— Мы видимся не из сердечной склонности, так что можешь не тревожиться.

— Сердечной склонности?

Видно, слово было неожиданным — Миллер, наоборот, рассмеялся.

Значит, ему смешно, — при этой мысли Эйприл невольно усмехнулась в ответ.

Эйприл воочию ощутила, насколько по-разному она и этот джентльмен приняли одно и то же событие.

Оттого что все те события, связанные с помолвкой, для Миллера Диеуса ничуть не были потрясением, даже она обронила смешок.

Смеёшься — что ж, посмеюсь и я в ответ, — подумала она.

От того, что она рассмеялась вслед за ним, Миллер невольно чуть нахмурился. То, что она смеётся, глядя на него, показалось ему странным.

Но, видно, разбираться в причине этого смеха он не собирался и продолжил своё:

— Впрочем, оно и может быть. То, что происходит между мужчиной и женщиной, посторонним знать не дано.

— Вот именно. И даже будь тебе это не по нраву — постороннему тут ничего не поделать.

— …

— Такие вещи, по опыту, сколько ни отговаривай со стороны, только больше распаляются, — ответила Эйприл, глядя на игру соперников, кативших шары.

Педжин подумал, что шипы в её ответе торчат слишком уж явно, но, напротив, счёл, что это на неё и похоже.

Игровая была одной из отдельных комнат, примыкавших к залу. У зала было несколько таких комнат, и в них стояли столы для самых разных карточных игр, включая бридж.

Только во время игры войти мог не всякий: в одну комнату с игроками допускались лишь те, кто считался с ними в достаточно близких отношениях.

И войти туда, где были герцог с герцогиней и глава дома Рунос, могли лишь те, кто прямо или косвенно был тесно связан с герцогским домом, — или те, кто мог заявить о такой связи с родом Рунос.

Педжин понимал, что Эйприл говорила: «хочу собрать родню», — а потому не удивился, что она ввязалась в эту игру, прекрасно зная, что после бала об этом напишут во всех бульварных листках.

Как и подсказывало название «грин-болл», шары в этой игре все были зелёными, и играли на площадке, обнесённой чёрным бортиком до колена высотой.

Правила были просты: длинным деревянным молотком бьёшь по белому шару, попадаешь по семи сгрудившимся зелёным, раскатываешь их по площадке, а затем этим же белым шаром аккуратно загоняешь их по одному в семь лунок — и на этом игра кончалась.

В игре участвовали шесть команд, каждая из мужчины и женщины.

Бортик был высок, так что игра начиналась уже с того, что джентльмен помогал даме перебраться через него.

После того как первыми сыграли три команды, включая команду Хайди, Миллер поднялся, чтобы подать руку Эйприл.

Глядя, как Эйприл кладёт ладонь на его руку, Миллер невольно нахмурился.

Миллер Диеус обладал сравнительно крепким терпением. Оттого и мог протянуть руку женщине, которую без преувеличения можно было назвать «самым» неприятным для него человеком на свете.

И он сознавал, что ненависть, которую несёт в себе Эйприл, несравнимо больше его собственной.

И всё же она приняла руку Миллера.

Лицо у неё было вовсе не радостное, но и в детстве Эйприл не была из тех, кто много смеётся.

Она выросла.

Были ли её детские острые углы под стать её характеру, или же, когда миновал переходный возраст, в котором плескались все чувства, наружу, напротив, вышла её истинная природа, — сказать было нельзя.

Только Миллер склонялся к тому, что вернее второе, а причина была в том, что и он знал госпожу Рунос-старшую, которую знал всякий, кто хоть раз ступал в свет.

В Эйприл понемногу стал проступать облик госпожи-старшей.

В нынешнем зале это выглядело старомодным, да и во многом она отстала от времён.

Но вместе с тем это будило тоску по прошлому, о которой он и не подозревал.

Эйприл перебралась через бортик и встала на площадке.

Люди, затаив дыхание, следили за их игрой. И Эйприл, и Миллер учились игре с самого детства, а потому оба были привычны к грин-боллу как никто.

Зрители узнали неожиданную вещь: эти двое до странного хорошо срабатывались в игре.

— По той сначала ударить?

— Нет, по этой.

— А. В сторону третьей?

Оба сосредоточились на игре, чтобы забыть о ненависти друг к другу, и это сосредоточение быстро втягивало шары на площадке в лунки.

Педжин знал Эйприл совсем недолго, но ему вспомнилось, что во всякой игре она непременно выигрывала.

Не только в дни тумана, но и в иные дни полицейские следственного управления время от времени звали Эйприл сыграть в карты, но вести, что хоть кто-то из них выиграл, так и не пришло.

Эйприл и до домашнего ареста отличалась сильным духом соперничества. Но не с таким, как теперь, настроем — во что бы то ни стало победить.

Педжин вспомнил, как Эйприл объясняла причину своих побед.

— Оттого что сосредоточенно играю на победу.

Тогда Эйприл сказала, что лезет из кожи вон, лишь бы выиграть.

На светских увеселениях, в играх ради общения, тех, кто выходил на них с настроем непременно победить, было немного.

А потому Эйприл и выигрывала. Складывала свои победы одну к одной.

Педжин пристально смотрел на игравшую Эйприл. Смотрел, как она одну за другой копит маленькие победы.

В конце концов исход игры был вопросом вероятности.

Процент побед, что складывался из её маленьких побед, в конце концов, быть может, принесёт Рунос большую победу.

Ровно так, как она того хотела.

Пока Педжин так думал, от одного из столов, где сидели уже отыгравшие, донёсся смех.

Прежде чем Педжин обернулся, обернувшийся первым Пол скривился и поднялся.

Едва тот поднялся, как Педжин приказал:

— Сядь.

— Вы только гляньте, господин комиссар.

Пол сел, но всё же попросил Педжина, и тот с совершенно безучастным лицом обернулся туда, откуда слышался смех.

Двое сидевших там были из герцогского дома — двоюродные братья Педжина по материнской линии.

Педжин увидел, как его двоюродный брат, старше его на семь лет, держит нож большим и указательным пальцами и покачивает им из стороны в сторону.

Он понял, что его двоюродный брат насмехается над родителями Эйприл, казнёнными на гильотине.

Тут и Эйприл обернулась туда, откуда слышался смех. А потом прикинула, сколько зелёных шаров осталось на площадке. Оставалось два.

С застывшим лицом Миллер сказал:

— Это уже переходит границы. Я скажу им.

— Не надо.

Эйприл схватила за руку Миллера, собравшегося покинуть площадку, остановила его и продолжила:

— Сначала выиграй, потом выйдешь.

— Разве сейчас важна эта дурацкая игра?

— Да.

Эйприл посмотрела на него снизу вверх.

И в речи, и во взгляде её будто торчали шипы. Глаза её словно светились, как у ночного зверя.

Это был свет, рождавший смутный страх: пусть она и не ведьма, но какое-нибудь колдовство ей наверняка под силу.

— Я выиграю. Во всякой игре.

— …

— Больше я никому и никогда не проиграю.

Чёрное пятно.

Да разве бывает на свете чёрное пятно, что поглощает звезду?

Миллер был уверен, что такого не случится. Но и мысль о том, что во всём на свете бывают исключения, отогнать до конца не мог.