Эйприл без труда опознала вооружённых полицейских. В длинных кожаных пальто обязательно был скрытый карман для оружия — она запомнила это, когда арестовывали её семью.

К тому же на их пальто красовался знак, которого Эйприл, знавшая полицию насквозь, не знала. С классификацией полицейских сил в великом герцогстве она была хорошо знакома, так что это наверняка была новая структура.

Создание нового полицейского управления обычно предваряет собой что-то нехорошее. И визит этого нового управления к кому бы то ни было — вовсе не повод для радости.

Эйприл крепче сжала в руках топор и подсвечник.

Подошедшие ближе полицейские переговаривались между собой:

— Вы правда думаете, что это ведьма зажгла свет?

— Если не ведьма, то ещё нелепее. Всё равно что развести костёр в воздухе без дров.

Когда их голоса стихли, кто-то заметил Эйприл с подсвечником. Большинство вздрогнуло и остановилось, но один мужчина, видимо, посмелее, уже собрался шагнуть вперёд, как его схватили за руку подчинённые.

— К-как вы не боитесь, если это на самом деле ведьма!

— Тогда бы вопрос решился.

— Я пойду. Мы не можем потерять вас, господин инспектор...

— Если так дрожишь, лучше я сам пойду, а?

— Помяните мою жертву.

С этими словами один из полицейских приблизился к Эйприл. Это был щеголеватый мужчина в длинном пальто, с тщательно ухоженными усами.

— Вы Эйприл Лунос, глава дома Лунос?

Глава.

Вот оно что. Выходит, так теперь и было. Правда, от самого дома у неё ничего не осталось...

Эйприл раздумывала, пока отвечала:

— Похоже на то.

— Приятно познакомиться. Я Пол Соэр, начальник первого отдела Особого следственного управления Ласской империи.

И, отвесив церемонный поклон, Пол надел на неё наручники.

— Вы арестованы по подозрению в серии убийств, произошедших в герцогстве за последние три года.

— Серия убийств?

От столь нелепого обвинения Эйприл, напротив, расслабилась.

Вот оно что. Вот, значит, как. Неужели Миллер Диеус хочет взвалить на неё даже то, чего она не совершала?

Нет, даже если так, должен быть хоть какой-то смысл.

— Я всё это время сидела за этими кольями. Как я могла совершить серию убийств? Это должно хоть как-то объясняться.

— Подробности обсудим в участке. Я вас внимательно выслушаю.

Речь Пола Соэра была почтительной, но вот манеры — прямо противоположные: он схватил Эйприл за предплечье, как любого другого преступника.

«Всё-таки Миллер хочет меня убить», — подумала она в тот миг.

И когда её поволокли сквозь заросли, Эйприл заметила в толпе полицейских знакомое лицо.

Неприятно прозрачные, льдисто-голубые глаза.

Чёрные волосы, острое, почти красивое лицо.

Она знала его.

Он был точной копией Миллера Диеуса — все черты до единой, — но мягкости, свойственной тому, в нём не было ни капли. Это был Феджин Диеус, единственный кровный родственник великого герцога, ровесник Эйприл.

Он сильно вырос с их последней встречи, но такое запоминающееся лицо невозможно было перепутать.

Эйприл заметила, что Феджин зажигает сигарету, и нахмурилась.

— Феджин, ты уже достаточно взрослый, чтобы курить?

Феджин медленно повернул голову и посмотрел на неё.

Через мгновение все полицейские, включая Пола, который, казалось, говорил без остановки, замерли. А затем разом расхохотались.

Самого Феджина это, похоже, нисколько не удивило: он преспокойно докурил, убрал зажигалку в карман и сказал:

— Мне через несколько дней двадцать два. Тебе уже, кажется, тоже исполнилось.

Эйприл запнулась от его слов, затем пробормотала:

— Мне известно, что мне двадцать два.

— Видно, ты забыла, что для других тоже прошло семь лет.

Он был прав.

Эйприл в некоторой степени утратила ощущение времени. За эти семь лет она и о самом Феджине Диеусе — о том отвратительном мальчишке, который влюбился в свою невестку точно так же, как его брат, — вспоминала нечасто.

Мальчик, заболевший первой любовью, сразу после окончания школы в герцогстве уехал в Империю.

Она помнила, что слышала, будто он станет полицейским, но это была лишь крошечная деталь в бесконечном потоке воспоминаний о Миллере Диеусе, которого она любила.

Эйприл снова повели через заросли. Сухая трава оставляла царапины на её руках и лице, но среди этих бессердечных полицейских не нашлось никого, кто бы это заметил.

Её посадили в карету для перевозки заключённых, стоявшую за пределами поместья, и дверь снаружи заперли.

После всей этой нелепицы у неё перехватило дыхание. И единственное, что помогло ей успокоиться, — мысль о том, что Феджин, хоть и не был другом, был хотя бы знакомым.

По крайней мере, он мог бы её выслушать. Хотя между ними не было ни одного приятного воспоминания.

Родители растили её так, чтобы ни одна царапина не коснулась их дочери.

Лишь однажды она бежала через поле, пытаясь догнать Феджина, который бросил в неё жёлудь; это был первый и последний раз в её жизни, когда она бежала.

Феджин тогда бросил жёлудь, потому что думал, что она обижает Хайди.

Обижать — было частью светской культуры. Законной частью.

Она заслуженно вылила вино на платье Хайди — той, что отняла сердце её жениха.

Проблема была в том, что это произошло в церкви.

На правом острове в церквях запрещалось носить красное — считалось, что этот цвет напоминает о крови. Даже крошечные рубиновые броши были под запретом.

Так что вино, выплеснутое Эйприл, стало для Хайди религиозным оскорблением, унизительным до глубины души.

В итоге Хайди пришлось выбежать из церкви, потому что её белое платье оказалось осквернено запретным цветом. Эйприл же спокойно осталась на месте и досидела службу.

Семь лет заключения ничуть не помогли Эйприл раскаяться в том поступке. Наоборот, гнев снова поднимался в ней.

Её родители пришли в ярость оттого, что их драгоценную дочь публично отвергли перед лицом жениха.

Убить великого герцога и его супругу было для них справедливым наказанием за честь дочери. Даже в момент провала они не жалели о своей попытке.

Если бы на карте не стояла жизнь их дочери, они ни за что не признали бы на суде, что их деяние было «преступлением».

Эйприл заставила себя вспомнить боль.

Она думала о мгновении, когда её родителей казнили у неё на глазах.

Острый, колющий образ проходил по всему телу, и после этого ей становилось легче. Потому что думать о тёплом было для неё невыносимее, чем об этом холоде.

Бывает ли так у других?

За последние семь лет Эйприл ни с кем не говорила, поэтому она не знала, странная ли она сама или так бывает у всех.