Эйприл улыбнулась, вспоминая детство. Феджин скрестил руки на груди и приподнял одну бровь:

— Улыбаешься? Сейчас-то что смешного?

— Это же было в детстве. Мне что, злиться на это?

— Меня тогда истоптали так, что злости хватило бы надолго. Зато первый партнёр по танцам был чертовски полезен — я освоил все па.

— Не хвали себя сам. От этого ты становишься ещё невыносимее.

— Удивительно. Было время, когда я был более невыносимым?

— Я тоже удивлена. Оказывается, есть куда ещё падать.

Пока они пререкались, Эйприл подняла ожерелье и протянула ему.

Феджин ловко расстегнул хитрый замок, затем кивком показал, что наденет его ей на шею, и сказал:

— Знаешь, как надо мной тогда смеялись друзья? Спрашивали, почему девчонка не в платье, а во фраке.

Эйприл указала на свою шею, подняв волосы двумя руками:

— А я виновата, что ты так выглядишь?

— А кто, по-твоему, виноват?

— Твоё лицо — твоя ответственность.

Тем временем сапфировое ожерелье легло на её шею.

Эйприл взяла с одной из полок шкатулки ручное зеркало с драгоценными камнями и посмотрела на себя.

Она долго вглядывалась в отражение, а затем невольно рассмеялась.

— Теперь я чувствую, что мне двадцать два.

— У тебя разве нет зеркала?

— Есть, но я видела лица других людей — и теперь чувствую это.

Глядя на взрослую женщину в зеркале, она чувствовала странное ощущение. Сапфир, который в восемь лет казался ей огромным, теперь был ей как раз впору.

Она увидела в себе ту самую двадцатилетнюю Хайди Васанта, которую в четырнадцать считала смешной.

Она никогда не прощала её в душе, но не могла отрицать, что в ней шевельнулась какая-то жалость.

Та девчонка, которая была намного моложе её нынешней, должно быть, сломалась, когда её род называли пиратским. Когда вся её мораль рухнула.

Если бы она совсем не понимала её, она бы только злилась. Но она злилась и одновременно понимала — и жалела. А жалея, снова злилась, потому что сама бы на её месте не поступила так.

Её чувства к Хайди Васанта, Хайди Диеус, никогда не были последовательными.

Эйприл спросила как бы между прочим:

— Как поживают великий герцог и герцогиня? Хотелось бы узнать, что не очень хорошо.

— Они всё ещё не могут жить друг без друга.

От его спокойного ответа Эйприл закатила глаза.

Феджин, не обращая внимания, продолжил:

— Если хочешь знать, посмотри сама. Не впутывай меня в это.

— Я собиралась. И пойду. Всё равно.

Она снова взглянула в зеркало.

Феджин смотрел на её отражение.

— Ты как солнце.

— Что?

— Сочетание цветов.

Он пожал плечами, будто сказал что-то незначительное.

Золотые волосы, словно взятые у солнца, алые глаза — тоже словно вырезанные из солнечного света.

Эйприл спросила:

— Ты о том, что я ведьма?

Феджин намеренно громко рассмеялся:

— Что? Как ты это вообще связала? Это же противоположности.

— Да, пожалуй.

— Не бойся церкви так сильно. Ты из тех, кто может сжечь даже пламя.

Он достал сигарету и добавил:

— В любом случае, церковь никогда не сможет победить меня.

Эйприл подняла на него взгляд.

Из-за того, что он заговорил о солнце, он вдруг показался ей ночью. Море, колышущееся под лунным светом, в котором нельзя разглядеть дна, и чёрное небо.

«Если ты победишь, мне будет хорошо?»

«Или ты защитишь меня?»

Она хотела спросить об этом, но не стала — показалось бы, что она цепляется за него. Она промолчала и отвернулась.

— Ладно. Постараюсь меньше беспокоиться об этом.

— Да, постарайся.

Феджин повернулся, чтобы выйти покурить. У двери он обернулся:

— Когда поедем в парк?

— Все выжили?

— К счастью, да. После того как туман рассеялся, мы прочесали озеро. Больше никого не нашли, и заявлений о пропавших не поступало.

— А те, кто устроил гонку?

— Решит судья.

Феджин посмотрел на неё, словно спрашивая, когда она хочет.

Эйприл попыталась прикинуть своё расписание, поняла, что его нет, и ответила:

— В любое время.

— Всё же назначь дату. Мы возьмём достаточно полицейских, ты тоже можешь взять, кого хочешь.

— Что?

— Не можем же мы вдвоём развлекаться в таком огромном парке. Что мы там будем делать вдвоём?

— С чего ты взял, что я собираюсь развлекаться с тобой?

— Ты опять забываешь, что я здесь, чтобы следить за тобой.

— Тогда следи. Не развлекайся.

— Просто стоять и ждать — скучно.

Феджин буркнул это почти по-детски, и Эйприл невольно рассмеялась.

Она продолжила:

— Кроме этих двоих, что работают у меня, кого мне ещё взять?

— Наших полицейских будет достаточно.

— Ты говоришь о полицейских силах, собираясь развлекаться.

— Не будь такой буквальной.

Феджин снова повернулся и помахал рукой на прощание.

Эйприл смотрела ему вслед, а затем снова села перед туалетным столиком.

Она вглядывалась в своё отражение. Сравнение с солнцем, видимо, пришлось ей по душе — собственное лицо не казалось ей таким уж плохим.

***

Ханна, выйдя с Бауманом в столицу, прыгала от радости, разглядывая всё вокруг.

Бауман улыбнулся:

— Не споткнись, попрыгушка.

— Не споткнусь!

С этими словами она носилась по улицам, пока по дороге на фабрику не остановилась перед своим домом.

Бауман, увидев фамилию «Коски» на табличке, спросил:

— Хочешь зайти?

— Потом.

Ханна ответила бодро и потянула Баумана за руку, показывая, что пора идти.

Бауман, как строитель, окинул дом Коски привычным взглядом.

Дом был из тех, что строили в ряд возле фабрик, — скорее комната с кухней, чем полноценный дом.

Замок был исцарапан, видимо, пьяными руками, а ступеньки, ведущие в дом, были разбиты, не подметены и покрыты мхом.

Пьяница, спускающийся по ним, наверняка падал каждый день, о чём свидетельствовали вмятины. Это был дом, оставленный хозяином.

Этот пьяница никогда не исправится. Иначе он не отправил бы маленькую дочь на фабрику, не позволил бы ей потерять руку и влезть в долги, а затем просто оставить её. Это была не просто беззаботность — это было зло.

Бауман сдержал гнев и сказал Ханне:

— Я научу тебя рисовать дома́.

— Рисовать дома?

— Да. Если у тебя будет это умение, ты никогда не останешься голодной, где бы ты ни была.

— Я смогу даже с одной рукой?

— Конечно. Это будет немного сложнее, чем тому, у кого две руки, но ты родилась более ловкой, чем другие, так что в итоге разницы не будет.

— А я родилась более ловкой?

Ханна посмотрела на то место, где была её рука.

Она не слишком горевала о ней. Она не плакала и не жаловалась.

«Она считает все эти чувства не своими», — подумал Бауман.

Неизвестно, что думала о Ханне та молодая госпожа в большом особняке, но ясно было одно: она впустила в свой дом безродную девчонку, которая пыталась поджечь его. Это было нечто особенное.

Бауман продолжил:

— Вам с госпожой было предначертано встретиться.

— И вам тоже!

— Конечно. Ты права.

Бауман ответил с радостным лицом.

Когда они добрались до фабрики, он стоял позади Ханны, пока она платила долг.

Хозяин фабрики, не зная, кто такой Бауман, увидев пожилого, но крепкого мужчину, сопровождающего девочку, без лишних слов вычеркнул имя Ханны из долговой книги.

— Иди. Не возвращайся.

— Я и не вернусь!

Ханна крикнула и, резко развернувшись, побежала к Бауману.

Хозяин фабрики сплюнул:

— Невезучая девчонка.

Она часто слышала это после того, как потеряла руку, и сделала вид, что не слышит, радостно таща Баумана за собой.

— Пойдёмте скорее. Госпожа ждёт.

— Да, пойдём.

Бауман тронулся с места, но на мгновение обернулся на хозяина фабрики.

Он запомнил его лицо и имя. Таков был приказ Эйприл. Она сказала, что обязательно вернёт этот долг.

«Вместе с рукой Ханны».

Эйприл сказала это спокойным голосом.