После того как Эйприл, поведав так о деле, которое мучило её в одиночку ещё с бала, ушла зажигать огонь, тронулся с места и Бауман.

Он без стука вошёл прямо в комнату Педжина и сказал:

— Пусть вы и полицейский, молодой господин, а подслушивать чужой разговор нехорошо.

Тогда Педжин, проворно вернувшийся в постель и делавший вид, что читает книгу, поцокал языком.

Он положил книгу на кровать и сказал Бауману:

— Похороны-то вы всё равно раздуете до размаха, разве нет? Не вижу большой беды в том, что я узнал заранее.

— Помешаете?

— По-моему, до сих пор я был вполне сговорчив.

В этом краю старших, невзирая на сословие, было принято чтить, и потому Педжин, хоть и язвил, всё же соблюдал некую меру учтивости.

Но при этом ясно давал понять, что выслушивать нотации не желает.

Когда Бауман вздохом заменил то, что мог бы сказать, Педжин продолжил:

— Мешать не стану. Помогу, если что.

— Правда?

— Правда.

Бауман, будто немного успокоившись, улыбнулся. А потом отчего-то с озорством в голосе сказал:

— К слову. Говорят, вы простыли, купаясь?

Он, всегда двигавшийся неспешно, быстро продолжил, не дав Педжину и ответить:

— В мою молодость такого и вообразить было нельзя, вот я и удивился, молодой господин.

— Это оттого, что я долго прожил в империи, долго прожил.

— А что, старые пираты правого острова только здесь и жили? По многу лет скитаться по всем морям света — вот было их дело.

Педжину нечего было ответить, и он, улёгшись на кровать, преувеличенно застонал:

— Ох, до чего мне худо.

Бауману эта выходка Педжина показалась милой, и он, посмеиваясь, вышел из комнаты.

После его ухода Педжин перестал стонать и снова приподнялся.

Устроить похороны — на взгляд Педжина, это был вполне неплохой план. Он понимал, с каким умыслом она берётся хоронить тех, кто умер семь лет назад.

Люди рода Рунос, спасаясь от герцога, который низверг их род, один за другим отрекались от фамилии и вливались в другие роды.

Похороны могли собрать этих рассеявшихся людей в одном месте под предлогом законным и приемлемым для сердца.

Главной целью этого съезда был сбор средств для старшего дома. Раз уж это люди торгового рода, то, удайся дело, Эйприл, быть может, получит возможность спустить на воду хотя бы одно торговое судно.

Вот только вероятность неудачи была слишком велика, а удар в этом случае — тяжёл.

Если те, кому предстояло стать соболезнующими гостями, побоятся связываться с родом Рунос и не явятся, Эйприл получит одни лишь долги.

Не могло быть, чтобы Эйприл смотрела на нынешнее положение с оптимизмом. Напротив, вероятность успеха она, должно быть, оценивала осторожнее самого Педжина.

И всё же то, что она всё равно решилась на это дело, было очень в духе людей рода Рунос.

В духе потомков тех честолюбцев, что, когда все спускали на воду пиратские корабли, задумали спустить торговые.

Со смятением в голове Педжин снова заснул, а открыл глаза уже глубокой ночью.

Проспав день в жару, он почувствовал, что простуда отчасти отпустила. Уже по одному тому, что вернулся аппетит, было ясно — ему полегчало.

Не желая шуметь в чужом доме, Педжин тихо вышел из комнаты и как раз у двери столкнулся с Эйприл, спавшей по схожему с ним распорядку и проснувшейся среди ночи.

Эйприл с удивлёнными глазами спросила:

— Ты куда?

— Есть хочу.

— Оставайся в комнате. Вчера ночью господин Паскаль прислал и провизии, и человека на кухню.

— Кого будить в такую рань. Да и размяться мне не помешает.

— По тебе видно, что тебе ещё нехорошо.

Простуду он вроде уже стряхнул, а она всё твердит, что ему нехорошо, и Педжин невольно нахмурился.

— Мне уже сносно.

— А по мне — нет. Лежи.

— Да говорю же, всё в порядке.

— Настолько, чтобы утром уехать?

Когда Эйприл это спросила, Педжин замялся.

Он ненадолго задумался и сказал:

— Ну, не настолько.

— А говорил, сносно?

— Ровно настолько, чтобы кое-как встать.

— Вот как.

Так ответила Эйприл и, повернувшись, поманила его — мол, провожу до кладовой.

У Педжина, смотревшего на шедшую впереди по коридору Эйприл, чуть приподнялись уголки губ.

Идя впереди, Эйприл сказала:

— Говорят, господин Паскаль ходил тебя будить, а ты всё твердил, что будешь спать.

— Настолько мне и было нехорошо.

— Жаль такого сложения.

Эйприл так попеняла ему, но, странное дело, это было ему не так уж неприятно, и только смех разбирал. Ведь всё это, поди, значит одно: не уезжай завтра поутру.

Едва войдя в кладовую, он тут же кинулся искать мясо. Отыскав хороший кусок, он достал нож и сразу нарезал его тонкими ломтями.

Эйприл состроила недоумённую мину:

— Зачем так тонко режешь?

— Чтобы прожарилось как можно быстрее.

— В детстве с тобой была беда — ничего не ел…

— Поживи-ка в военном училище среди растущих мальчишек. Сама мысль о том, чтобы прожарить мясо до конца, — уже роскошь.

Наговорив так и настрогав целую гору мяса, Педжин быстро обжарил его на сковороде, куда бросил несколько листьев пряностей, и тут же вывалил на тарелку. А из оставшегося жира сделал сладкий соус и полил им мясо сверху.

Протянув Эйприл приборы, он спросил:

— Будешь?

— Да. Выглядит вкусно.

На больших балах ужинали обыкновенно часов в десять с небольшим. Было уже за одиннадцать, но время для трапезы не такое уж и обременительное.

Эйприл отправила в рот обильно политое соусом мясо, с удовольствием жуя, и вдруг у неё вырвался смех, и она прикрыла рот рукой.

Педжин спросил:

— Ты чего?

— Как ни думай, ну как житель правого острова умудрился простыть в море?

— Ага, вот и появилось, чем меня всю жизнь дразнить.

— Смешным ты как-то выглядишь.

— Говоришь так, будто когда-то я казался тебе несмешным.

— Я лишь утвердилась в своём мнении.

Так, переругиваясь, они и уплели мясо.

* * *

Госпожа Ив, наблюдавшая за этим из-за двери кладовой, сказала Бауману, который спал и второпях вскочил на звук шагов Эйприл:

— Как можно даме не подать даже отдельной тарелки? И вмешаться-то нельзя.

— Нынешняя молодёжь, видно, такая… Хотя и мне это невдомёк. В наше время такого и вообразить было нельзя.

— А главное — чтобы житель герцогства, разок прыгнув в море, простудился?

— Вот это меня и удивляет больше всего.

— Просто не верится. В наше время такой холод и холодом-то не считался.

— Верно. Куда холоднее бывало.

Эти двое, прожившие похожее время, поначалу, глядя на Эйприл и Педжина, толковали о своей молодости, а с какого-то момента и вовсе ушли с головой в свои разговоры.

Педжин, который из-за своей особенной чуткости досадовал ещё с того мига, как в коридоре послышались шаги этих двоих, сказал Эйприл:

— Хочется поворчать — так пришли бы и поворчали. Чего они там торчат и только настроение нагоняют?

— А я вот ворчания слушать не хочу.

— А, тогда они всё правильно делают.

Когда Педжин тут же согласился, у Эйприл вырвался тихий смешок.

И те двое снаружи, и эти двое на кухне до самого рассвета толковали каждый о своём общем прошлом.

Эйприл, поняв, что нервы Педжина по профессиональной привычке напряглись оттого, что кто-то подслушивает, нарочно с шумом положила вилку и сказала:

— Что-то ты бледный. Надо бы тебе отдохнуть.

Педжин хотел было переспросить, разве в таком тусклом свете разглядишь цвет лица, но, к счастью, уловил её замысел прежде, чем открыл рот:

— Мне и вправду совсем нехорошо. Пойдём отдохнём.

И при этом нарочито шумно принялся прибираться.

Пока Эйприл сдерживала смех при виде притворства Педжина, нарочно громко топавшего туфлями и поднимавшего грохот, снаружи тоже послышались суетливые звуки — те двое расходились по своим углам. Всё оттого, что изнутри показали, будто собираются выходить.

Педжин прислушался к двери и сказал:

— Ушли.

— Ты это слышишь?

— В училище я был лучшим по… почти по всем предметам, вообще-то.

Когда Педжин невозмутимо сказал это и пожал плечами, Эйприл легонько ударила его по плечу.

Педжин, изобразив, будто ему сломали руку, сказал:

— Но это же правда, что поделаешь.

— Скромнее будь. Это добродетель.

— Как бы там ни было. Слух у меня отменный. И стреляю хорошо.

— Мне не любопытно.

— Это я сам с собой, не обращай внимания.

Ни на миг они не разговаривали ласково, но, странное дело, всё чувствовали голод и один за другим искали, что бы съесть.

Следующим они достали шоколадный торт с вишнями.

В отличие от правого острова, чья кухня была развита так слабо, что соседние страны насмехались, — мол, вся их кулинарная культура это картошка, картошка, картошка да ещё пара блюд, — на левом острове расцвела пышная культура еды.

Шоколадный торт был десертом, сделанным на имперский лад.

Он был уже разрезан на восемь кусков, и они взяли лишь один и разделили его. Но Педжин хотел наесться за то, что за время болезни толком не ел, а Эйприл шоколадный торт пришёлся по вкусу, и она достала ещё кусок.

И всё же со второго куска есть они стали медленнее.

Пока они, поедая торт, ещё немного разговаривали, принесённые свечи все догорели, и огонь погас.

Лишь когда огонь погас и кладовая погрузилась во тьму, оба поняли, что прошло уже много времени.