Педжин не любил зимой ходить по морю.

В проливе, зажатом между правым и левым островами, море было не бурным, да и расстояние сравнительно небольшим.

И всё же он этого не любил. Оттого что, переправляясь через море, легко было напороться на большую волну.

В старину жители правого острова проходили это море, где зимние волны были в порядке вещей, на вёслах. И то — вёсел было всего с десяток, а всё руление сводилось к одному веслу для правши, крепившемуся на корме.

Рулевой был капитаном, и, случись напороться на отбойное течение, этот рулевой, он же капитан, должен был на грани жизни и смерти в одиночку спасать матросов.

Разве нельзя выходить в море только когда волны слабы?

Он считал, что раз на свете есть и лёгкий способ, то трудным путём идут одни лишь дураки.

И Эйприл Рунос была такой же. Пустила бы в ход это красивое лицо, разыграла бы какие-нибудь женские чары. Уж дураков-полицейских, что попались бы на это, в герцогстве сколько угодно.

Или пустила бы их в ход на мне.

Ведь и я один из тех дураков.

Так или иначе, он не знал, отчего переправился через это нелюбимое зимнее море.

Оттого что было чувство, будто последнюю оставшуюся свечу правого острова грузят на корабль и продают в империю.

То, что у Эйприл Рунос нет никакой способности что-то делать с газовыми рожками, он знал лучше кого бы то ни было.

И всё же при взгляде на неё вспоминалось будто одержимое призраками пламя владений Рунос, а следом и она сама начинала казаться пламенем.

Педжин прибыл на левый остров раньше Эйприл и получил аудиенцию у императора.

Император, как всегда, встретил Педжина радушно:

— Я думал увидеть тебя разве что летом, что за де…

И тут Педжин опустился на колени.

То, что Педжин Диеус остаётся его правой рукой, было неизменным, но его особенную колючесть император, растя его, видел не раз.

Что такой Педжин вот так первым делом преклонит колени — этого император и вообразить не мог, и потому даже осёкся на полуслове.

Педжин, склонив голову, сказал:

— Я виноват.

— В чём же?

— Не знаю. Но раз вы, отстранив меня, отдали приказ полиции герцогства, стало быть, я в чём-то провинился.

Император вспомнил, каким мальчиком был Педжин Диеус.

Когда он прибыл в империю Раса, Педжин был меньше своих ровесников. И всё же мальчик кидался одолеть не только однокашников, которые были куда крупнее его, но и старших.

Лишь после того, как учителя военного училища бессчётно раз выпороли его под тем предлогом, что полицейский, не слушающий приказы сверху, не нужен, он исправил свой норов. На деле и не исправил вовсе. Лишь на время придавил.

То, что Педжин Диеус — норовистый конь, знал всякий, кто был с ним знаком.

А потому людей, которые могли бы предвидеть, что он сам явится и первым делом преклонит колени, было немного.

Хотя, разумеется, то, что он отчасти хотел потрясти Педжина, было правдой.

Император заговорил:

— Это было дело, в которое тебе незачем было ввязываться. Оттого я и приказал лишь полиции герцогства, а вовсе не в укор тебе.

Оба мужчины хотели точно знать, о чём думает другой.

Но знали и то, что день, когда другой искренне откроет свою душу, не настанет.

Император, глядя на Педжина, погружался в чувство, будто смотрит в зеркало.

Опасную карту следовало сбросить, но император не мог.

Педжина Диеуса, походившего на него больше собственного сына, он уже давно полюбил.

Любовь губит всё. Императору следовало запереть любящее сердце.

Пока император ломал голову, из-за двери кабинета донёсся торопливый голос полицейского. Речь шла о том, что Эйприл Рунос самовольно сбежала, побродила и обнаружила комнату, где был создан туман.

Император нахмурился.

Если бы Эйприл Рунос вернулась на правый остров и сболтнула что-нибудь лишнее, неизвестно, как повели бы себя его жители.

Он хотел по возможности избежать войны. Он желал захвата гуманного толка.

Жители правого острова теперь и обмельчали, но ведь изначально были в бою искусны как никто.

Войну он выиграл бы легко, но и в этой короткой войне понёс бы огромный урон.

Он посмотрел на Педжина. Этот молодой зверь, преклонивший перед ним колени, вовеки не заслужит полного доверия императора.

И всё же он сказал:

— Улаживай. И хорошенько убеди госпожу Рунос не болтать лишнего об империи.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Педжин принял приказ, будто ждал его. Император продолжил:

— И на время праздника основания государства побудь всё время здесь. Мне хочется показать тебя многим людям.

— Да, на время праздника основания я останусь подле вас, Ваше Величество.

Педжин, собравшийся было тут же выйти, обернулся к императору и снова заговорил:

— Между мной и Эйприл Рунос нет будущего.

— Так и есть…

— Чтобы заткнуть той женщине рот, я порой могу выглядеть влюблённым. Но делами, у которых нет будущего и от которых всё запутывается, я не занимаюсь. Вы ведь знаете.

— Знаю. Да, уж я-то тебя знаю.

Император кивнул.

Педжин Диеус любил лёгкое. Хотя так ли это и в любви — неведомо.

Он погладил обеими руками волосы Педжина и сказал:

— Не смей прыгать в зимнее море. Ты же не любишь зимнее море.

Педжин, глядя на императора снизу вверх, ответил:

— Да, больше не буду.

* * *

На вопрос Эйприл, отчего он здесь, ответить ему было нечего. Оттого что он и сам не знал причины.

Занимало же его скорее то, как она в этом тумане его узнала.

Эйприл узнала его, даром что он был в маске. Наблюдательность просто поразительная. Настолько, что ему даже пришла мысль, не завербовать ли её в полицию.

Эйприл, схватив за руку слишком долго молчавшего Педжина, сказала:

— Я спрашиваю, как ты здесь оказался.

— Мне сказали. Что ты здесь. Как-никак есть люди, что видели, как полиция тебя арестовала и увезла, — умри ты тут, беды не оберёшься.

На слова Педжина Эйприл кивнула, а потом в помутнённом состоянии ухватила его за одежду и потянула к себе.

Когда Педжин от неожиданности наклонился, Эйприл сказала:

— Здешние люди, кажется, знают причину тумана.

— Что?..

— Раз знают, потому и могут создать вот такую же среду.

На её слова Педжин посмотрел на туман, заполнявший комнату.

Педжин ответил:

— Я проверю. Я и сам совсем не знаю, что здесь творится.

— Не спрашивай. Тебе не скажут. Разузнай тайком.

— Да. Так и сделаю, — покорно ответил Педжин.

Его коробило от того, что Эйприл, целых семь лет запертая в поместье Рунос, не в меру догадлива.

К тому же, при всей своей проницательности, к нему самому она не питала ни капли подозрения.

Начавшая было запутываться голова Педжина вмиг прояснилась, как только он почувствовал жар, исходивший от тела Эйприл. Педжин обнял одной рукой талию Эйприл — которая, отпусти он руку, кажется, рухнула бы — и обернулся к учёному:

— До каких пор это будет длиться?

— Нам, похоже, нужно посмотреть на реакцию — насколько госпожа Эйприл способна продержаться в тумане!

— То есть пока не случится беды, это не кончится.

Сказав это, Педжин усадил её на стул и посмотрел на часы.

Эйприл подняла тяжелевшую голову и посмотрела на него снизу вверх.

Педжин отошёл, оставив её, и, прислонившись к стене, стал ждать конца опыта.

Немного погодя Эйприл поднесла руку к лицу от капнувшей крови.

Из носа шла кровь.

Забор крови, туман, а тут ещё снова пошла кровь — и Эйприл больше не могла удержать закрывающиеся глаза.

Обессилевшее тело её мягко повалилось набок. Теряя сознание, она всё же услышала, как бежит к ней Педжин.

Она усмехнулась и стала откровенной:

— Приятно увидеть тебя здесь.

Пробормотав это, она лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, это было незнакомое место. И уж точно не то, откуда она сбежала.