Педжин заговорил:

— В последнее время забот много, оттого, наверное, нервы взвинчены и ничего есть не хочется. А с тобой — ничего.

— А.

Услышав такое прямое признание, Эйприл смягчилась.

Тогда Педжин спросил:

— Я в детстве был очень нервным?

— Само собой. До того нервным, что и друзей завести не мог.

— Почему я этого не помню? У меня в памяти только то, как ты меня изводила.

На слово «изводила» Эйприл хмыкнула, отпила ещё вина и ответила:

— Вспомни-ка ещё раз. Изводила ли.

— Наряжала меня в свои платья.

— Кроме этого…

— Ладно, тут я был сли-и-ишком хорош собой, так что доля моей вины есть.

В этих его словах не было ни капли неправды, и возразить Эйприл не решилась.

В ту пору Педжин, как он и сказал, был красив до невозможности, и потому и девочкам, и мальчикам, и даже взрослым было любопытно, как он будет выглядеть в платье.

Педжин, надев платье Эйприл, оказался ровно так же хорош, как все дети и думали.

Как он в белом капоре, расшитом розовыми цветами, делал вид, что пьёт чай из игрушечной чашки, наверняка где-нибудь в империи осталось на снимке. Не может быть, чтобы взрослые этого не запечатлели.

Как бы то ни было, кроме этого, Эйприл не чувствовала за собой ни малейшей вины. Впрочем, и за это тоже не чувствовала.

И Педжин, чем больше вспоминал, тем больше склонялся к её мнению.

— Если посмотреть иначе, выходит, ты со мной играла.

В самом раннем детстве Педжин не любил потных занятий и не ел ничего пахучего. Не мылся ни горячей, ни холодной водой, а если незнакомый взрослый с ним заговаривал, крепко сжимал губы и только косился.

Он был поздним ребёнком, много младше брата, к тому же слабым, и родители растили его, не выпуская из комнаты.

Педжин вспомнил день, когда впервые встретил Эйприл.

Педжин приехал с родителями — прежним великим герцогом и его женой — в дом Рунос и там впервые встретил сверстницу.

Эйприл была намного выше его ростом, и всего повидала несравнимо больше, и потому казалась ему не подругой, а кем-то куда старше.

Эйприл таскала Педжина за собой куда хотела.

Вспоминая то далёкое детство, оба сказали почти одновременно:

— И всё-таки изводила, как ни думай.

— Изводила я тебя, значит…

Сказав это, оба расхохотались.

Только тогда Педжин чуть сбавил скорость еды и продолжил:

— Знаешь, что ты мне сказала, когда я приехал к Рунос и ничего не хотел есть — мол, это не герцогский дворец?

Тогда Эйприл, пристально посмотрев на Педжина, который упрямо не разжимал губ, потому что в чужом месте есть не хотелось, подошла к нему и шепнула на ухо:

— В иных местах есть — тоже вежливость. Уходи. Если собираешься дурно себя вести.

Педжин, которого растили как зеницу ока, за всю жизнь не слышал подобных угроз.

Ощутив величайшую в жизни угрозу, Педжин с той поры стал есть то, что подают, даже в незнакомой обстановке.

И вот теперь, почти двадцать лет спустя, у него было чувство, будто он снова стал тем ребёнком.

Тем состоянием, когда еда шла в горло, только если перед ним была Эйприл.

Эйприл, видно, стало любопытно — так вкусно он ел, — и она взяла один из наваленных горкой сэндвичей.

Ветчина с маслом и фруктовым вареньем — странно, но по-своему неплохо. А главное — варенье Педжин выбрал сваренное из всяких плодов, оставшихся после готовки в неудобных количествах, и оттого оно было даже лучше: его варят из того, что осталось после хороших фруктов, и оно менее сладкое.

Когда Эйприл съела сэндвич и снова смочила горло вином, всё ещё поглощённый едой Педжин сказал:

— Так вот.

— Да?

— Почему ты часто встречаешься с Криц из третьего отдела?

От его слов Эйприл запнулась. Но тут же с невозмутимым лицом ответила:

— Мы подружились. У меня ведь мало друзей.

— Я же есть.

— Друзей моего пола.

— Зачем вообще друзья?

Педжин поворчал, а потом посмотрел на Эйприл и спросил:

— Хочешь узнать обо мне что-то ещё?

Он этого не хотел, но у Педжина, полицейского до мозга костей, во взгляде и голосе была привычка, от которой собеседнику казалось, будто его допрашивают.

То, что Криц отдельно от Педжина ведёт расследование о тумане — и о самом Педжине Диеусе, — Эйприл держала в тайне.

Она так остерегалась — и всё же ей стало жутко от того, что Педжин давно знал, что она общается с Криц.

Проницательность полицейского не удивляла, но и Криц, и Эйприл, каждая по-своему, изо всех сил старались, чтобы их встречи не бросались в глаза.

И Логан, и Криц — Педжин знал обо всех из Особого следственного управления, с кем говорила Эйприл.

Эйприл ответила честно:

— Ты ведь не особенно усердно расследуешь туман… Как ни посмотри, туман связан с подвалом моего дома. Раз в обоих местах у меня одна и та же реакция. При такой ниточке — почему ты не ведёшь настоящего расследования?

— Теперь буду. Всё это время был занят. Да и ты была занята похоронами — тебе было не до того, чтобы разрешать полиции раскапывать подвал.

— Это… тоже правда.

Когда Эйприл согласилась, Педжин переменил разговор:

— Ты ведь и дальше будешь занята? Теперь поедешь разузнавать про краситель?

— Да. Хочу кое-куда съездить.

— Поеду с тобой.

— Зачем?

— И ради безопасности, и надзирать за тобой мне надо.

Эйприл хотела было сразу отказать, но, подумав, решила, что взять Педжина с собой — это ещё и случай побольше о нём узнать.

Педжин Диеус был для неё как головоломка, из которой пропали важные части. Ей хотелось знать ответ на свои смутные подозрения. Хорошо, если ничего особенного нет, а если есть…

Додумав, Эйприл кивнула:

— Так и сделаем. Я как раз вспомнила, что дорога туда, где был краситель, была очень опасной.

— В сторону девственного леса?

— Да. Охотник был бы кстати. И ещё…

— И ещё?

— Несколько дней не вижу тебя — и начинаю скучать.

От её бормотания Педжин замер.

Она повторила, будто говоря сама с собой, будто заучивая:

— По тебе начинаешь скучать.

— Уж больно сильно ты меня любишь.

Говоря это, Педжин чувствовал, как уголки губ сами ползут вверх, и в конце концов он упёрся локтем со стороны Эйприл и наклонился к ней всем телом.

Ответ ей не понравился, и она резко отвернулась; тогда Педжин вытер руки полотенцем, взял её ладонь, положил на свою и приник к ней головой.

— Понял. Впредь буду приезжать раньше, чем ты начнёшь скучать.

Вот этот ответ, судя по лицу, пришёлся ей по нраву.

Педжин, так и лежавший головой на её руке, переплёл пальцы, поднял голову и спросил:

— А если мы будем видеться слишком часто и скучать станет незачем? Если я тебе надоем?

— Тогда будем видеться реже.

— Раз уж пошло романтично, нельзя ли и дальше романтично? Зачем на середине бросать?

— А чего ты хочешь?

— Подумай ещё и ответь.

На его нарочитое ворчание Эйприл, видно, задумалась: склонила голову набок и погрузилась в размышления.

Её лицо, всерьёз обдумывающее ответ, ему так нравилось, что смех сам просился наружу, но, чтобы услышать от неё что-нибудь романтичное, он напрягал мышцы лица.

Он давно знал, что Эйприл не из тех, кто романтичен или богат воображением.

Просто ему было радостно уже от самого того, что она всерьёз исполняет его просьбу сказать что-нибудь романтичное.

Долго поразмыслив, Эйприл ответила:

— Наверное, бывает и так, что не надоедает, сколько ни смотри. Хотя вероятность, конечно, ничтожная.

— …

— И мне кажется, что этой вероятностью для меня будешь ты.

Глаза Педжина застыли.

От этого выражения Эйприл спросила:

— Разговоры о вероятности — не слишком романтично?

— Нет. Наоборот, я так мало этого ждал… что растерялся.

— Это романтика? Я просто сказала, как оно есть.

Эйприл от смущения говорила так, будто это пустяк, а Педжин впервые не стал её на этом ловить. Её слова были ему до того по душе, что не хотелось трогать их даже самую малость.

Пока они разговаривали, дождь за окном перестал.

Педжин выглянул наружу и сказал:

— А, надо ехать.

— Не уезжай.

— Да, пожалуй, не поеду.

— Правда?..

Едва решившись, Педжин снова наполнил свой стакан.

— Хочу выпить с тобой под шум дождя.

Он не мог отпустить её руку.

И тем более оттого, что было чувство: отпусти — и снова взять её уже не выйдет.