Император выразился мягче, но и исследователь, и сам император считали, что легче всего — попросту похищение.

И способ был несложен. Ведь Педжин играл роль надзирающего за Эйприл, и, арестуй он её в любой момент, ничего странного в этом не было бы.

Если бы после ареста её тут же отправили в империю, никаких затруднений не возникло бы.

Император, собравшийся передать приказ Педжину, взял перо и погрузился в раздумья.

Ему снова вспомнилось, что тот купался в море.

Он думал, что вырастил из него настоящего имперца, а тот вон в эту зиму прыгнул в море.

Как ни крути, а родное место не обманешь, — подумал он.

Долго поразмыслив, он переменил того, кому предназначался приказ.

Император возлагал большие надежды на пользу от Педжина в деле полного присоединения герцогства к империи. Но вовсе не одно только желание его использовать им двигало.

Император в тот день, когда мальчик вступил в империю, с первого взгляда прикипел к нему сердцем. Он нарочно собрал войска и выстроил их перед ним, чтобы устрашить и подчинить, а этот сущий младенец, напротив, широко раскрыл глаза.

В незнакомой земле, незнакомом воздухе, в дымке, где не разобрать, где враг, а где друг, маленький Педжин Диеус неторопливо разбирался в обстановке.

Педжин был смышлён и быстро понял, чего хочет император.

Когда он раскрыл объятия чинно приветствовавшему его Педжину, мальчик подбежал и прижался к нему, будто встретил родню, которую любил всю жизнь. Это означало покорность.

У императора сжималось сердце оттого, что ему предстояло испытать преданность этого мальчика.

Но поделать было нечего. Как ни дорожи, а спать, прижав к груди нож, никак нельзя.

Император сделал получателем письма Дэвина Майера.

Как раз кстати между Эйприл Рунос и Шейфером Майером вышла размолвка, и его отец, Дэвин Майер, был не на шутку зол.

Скажи ему — вмиг схватит Эйприл и доставит в империю.

Это будет не приказом, а, напротив, радостной вестью.

Педжин тут же узнает, что Дэвин переправляет в империю ту, за кем он вёл наблюдение. И как он поступит потом — вот что занимало императора.

* * *

Эта весть быстро, как степной пожар, разнеслась среди тех, кто некогда носил фамилию «Рунос». Весть о том, что Эйприл с траурными извещениями сама объезжает дома.

Стоит одному отказать — велика вероятность, что откажутся один за другим, а потому она, похоже, с самого начала вознамерилась вручать извещения лично, лицом к лицу.

Побережье правого острова, где жили дворяне, загудело.

На правом острове теплее прочих был север, где находилось герцогство, и в переулках столицы правого острова, средоточием которой было герцогство, стояли городские дома почти всех именитых дворян — по одному у каждого.

Человек рода Мэроу и имперка, Эленоа Мэроу, в ожидании, когда Эйприл Рунос посетит её дом, тихо стояла у окна и смотрела наружу.

Тут вошедший в кабинет сын, Каяни Мэроу, осторожно заговорил:

— Матушка, сестрица Эйприл только что въехала во владения.

— А дом Мэроу, говорят, какой у неё по счёту?

— Стало быть… пятый.

На слова Каяни Мэроу, на миг прикинувшего в уме, Эленоа кивнула.

Со своим особенным холодным лицом она обернулась к Каяни и сказала:

— Ты-то зачем поддался этому морскому купанию? Раз родился имперцем, не поддавайся так общему настроению.

— Матушка, я имперец, даже если родился не в империи?

Когда Каяни это спросил, Эленоа поставила чашку и ответила:

— Ты сейчас отрекаешься от моей крови?

— Нет, это не так. Я не отрекаюсь от вас, матушка, — я хочу признавать и отца.

— А что хорошего дал тебе род Рунос? Твой отец своими руками отрёкся от фамилии рода, а потом, не вынеся этого гнёта, разучился говорить. Погляди на прочую родню того рода. Помогли ли они друг другу хоть в чём-нибудь, добились ли чего?

— Нет.

— Нашёлся ли хоть один, кто, пока та девочка была в заточении одна, постарался бы вызволить её хоть на день раньше, или кто, едва её выпустили, рискнул бы навлечь на себя гнев герцога и наведался бы в поместье, — вот о чём я.

— И такого не нашлось…

Под звонким, резким голосом Эленоа голос Каяни делался всё тише.

С тех пор как у мужа началась немота, Эленоа Мэроу возненавидела род Рунос.

Каяни вполне понимал чувства матери.

Но у самого Каяни на душе было иное.

Любовь к обоим родителям была одинакова, но старший дом рода Мэроу был в империи, и его глава приходился Каяни двоюродным дедом по материнской линии. Живи они на одном правом острове, родство было бы самым близким, но, раз жили они в разных местах, ощущался он совершенно чужим.

Род же Рунос был близок и по местности, и по родству с главой.

А главное, Каяни любил поместье Рунос.

Спроси, какое место на правом острове самое главное, — большинство людей подумали бы о столице, средоточием которой был герцогский дворец.

Но для Каяни было иначе.

Дворяне правого острова — очертаниями походившего на растущую луну — по большей части жили на побережье, обращённом к левому острову. Это был край с самым благоприятным для жизни климатом.

На остальной земле огромная и суровая горная гряда пролегала, точно позвоночник, вдоль округлого хребта растущей луны.

Единственным, можно сказать, способом пройти сквозь эту гряду был проход через ущелье к востоку от владений Рунос.

А потому можно было сказать, что род Рунос, расположившийся на этом перепутье, занимал ключевое место. Каяни всегда преклонялся перед этим географическим обстоятельством.

Теперь, когда с левым островом отношения были без забот, а с прочими государствами дел было немного, это положение не так уж и выделялось.

Но величие поместья Рунос, стоявшего на последнем холме перед ущельем, по-прежнему сохранялось.

Тут Эйприл Рунос прибыла к дому Мэроу.

Пусть род Мэроу и был велик, но глава почти ничего не выделил своей племяннице Эленоа.

Но благодаря тому, что род Рунос был столь велик, даже без всякого дохода жить в достатке ей ничто не мешало.

Эленоа отчасти прочла эти чувства и сказала Каяни:

— Раз так рад — иди и встречай сам. А я… хоть с отцом твоим попробую поговорить.

— Да, матушка.

Каяни почтительно поклонился и вышел из кабинета встречать Эйприл, а Эленоа с недовольным лицом поднялась по лестнице на второй этаж.

Когда Эленоа перебиралась из империи в герцогство, она приехала не совсем с пустыми руками. Огромный, доходящий до второго этажа кабинет она доверху заполнила книгами, привезёнными с собой.

Эленоа поднялась по лестнице внутри кабинета и окликнула мужа, Джеффа Мэроу, который в глубине, укрывшись пледом, отсутствующим взглядом смотрел наружу:

— Джефф.

За минувшие семь лет волосы его сделались совсем белыми, и за всё это время он ни разу не открыл рта.

Когда они венчались, ей нравился этот его мягкий нрав, но что он вот так измучает ей душу, она и не думала.

Эленоа сказала:

— Твоя племянница приехала. Эйприл.

На имя «Эйприл» Джефф медленно обернулся к ней.

Такие же красные, как у Эйприл, глаза медленно остановили на ней взгляд.

То, что взгляд Джеффа, о котором вечно было не понять, куда он смотрит, стал ясным, случилось впервые за семь лет.

Эленоа со странным предвкушением и следом за ним нахлынувшей горечью кинулась к Джеффу. Но, не в силах что-либо сделать с мужем, обветшавшим, будто покрытым пылью, осела перед ним.

— Да опомнись же ты наконец! Та девочка, едва её выпустили из заточения, вышла и вон, зная свой долг, делает своё дело, а ты — мужчина куда взрослее — отчего ты до сих пор такой? Надо и мужем быть, и отцом! Тебе что, семьи своей не жаль?

Взгляд Джеффа переместился на жену, умолявшую его гневным голосом.

Джефф, не двигавшийся все семь лет, спустя долгое время осторожно погладил большим пальцем тыльную сторону её ладони.

Эленоа, плакавшая, уткнувшись лицом ему в колени, изумлённая этим движением, подняла голову:

— Джефф?