Он всё поглядывал на часы, а ровно в полночь, когда наступил Новый год, сказал Эйприл:

— Новый год.

— Угу…

— Надо же, первая, кого я вижу в этом году, — ты…

Эйприл чуть приоткрыла глаза и покосилась на него, и Педжин быстро продолжил:

— Да нет, я о том, что это хорошо. Что именно ты.

— …

— Правда.

Когда Педжин, сказав так и усмехнувшись, собрался выйти из спальни, на этот раз Эйприл схватила его за запястье.

Эйприл полусонными глазами посмотрела на Педжина снизу вверх. Видно, голос ей не давался — слов «не уходи» она не сказала, а всё же одного её взгляда и силы руки было довольно, чтобы всё передать.

Педжин, присаживаясь на край кровати, сказал:

— И что мне делать. Сидеть рядом и разговаривать — это одно, а спать рядом — совсем другое.

— …

— Ладно. Пока не уснёшь, никуда не уйду.

Лишь услышав это, Эйприл наконец сделала довольное лицо.

Она с таким лицом закрыла глаза, и, когда стало тихо и он уже решил было, что она уснула, послышался голос Эйприл:

— Зачем ты пришёл, сегодня?..

— …

— Зачем ты сюда пришёл?

Посреди ночи, без всякой цели, он пешком поднялся по холму и добрался сюда.

Вместо ответа Педжин взял руку Эйприл, отпустившую его запястье и соскользнувшую вниз, положил её на свою ладонь и сказал:

— Красивая у тебя рука.

— Не заговаривай зубы.

— Пришёл поздравить с Новым годом.

— …

— И я хочу, чтобы у тебя всё сложилось хорошо.

На эти его слова Эйприл, всё ещё не открывая глаз, фыркнула:

— А я хочу, чтобы ты пропал пропадом.

На эти пробормотанные Эйприл слова Педжин рассмеялся.

Под звук этого смеха Эйприл погрузилась в сон.

* * *

Педжину отчего-то было не по душе, что Эйприл вмиг заснула, хотя он на неё смотрел.

— Спишь? На тебя смотрит мужчина с таким лицом, а у тебя и сердце не ёкает?

Педжин, ворча, будто в недоумении, поднялся.

Руку Эйприл, державшую его ладонь и теперь тихо соскальзывавшую, Педжин машинально подхватил.

Будто он зачерпнул горсть снега.

Будто она вот-вот растает в его ладони.

С первой их встречи и по сей день она была всё такой же бледной.

Эйприл, родившаяся с серебряной ложкой во рту и выросшая в золотой колыбели, провела детство, схожее с детством Педжина. И всё же их взгляды на «род» сильно расходились — оттого что он был вторым сыном, а она — единственным ребёнком Рунос.

Педжин думал, что, окажись он в положении Эйприл, вышедшей из заточения, он тут же распродал бы владения, покинул герцогство и отправился в империю.

Это было легче, чем жить среди дурных слухов и недовольства герцога.

Ещё когда Педжин только прибыл в герцогство, он на случай, если Эйприл захочет покинуть герцогство, составил план, как удержать её здесь.

Но Эйприл с самого начала решила хранить род.

Он понял, что сам ищет самый лёгкий путь, — глядя на Эйприл, раз за разом выбиравшую прямо противоположное.

План пожертвовать одним, чтобы спасти многих; решение отвернуться от будущего ради того, чтобы уберечь настоящее, — вот что выбрал Педжин Диеус.

В конце концов герцогство падёт.

Он лишь откладывал это падение на день, ещё на день.

Туман будет всё гуще, империя станет корнем герцогства, лишит его способности самому впитывать соки, и в конце концов этот правый остров с обрубленными корнями станет частью империи.

Мальчик, только-только прибывший в империю, отчаялся не оттого, что увидел силу империи, а оттого, что увидел обрубленные корни герцогства.

Оттого что увидел жалкость родины, которая, не ведая, что утратила способность жить самой, покорно, глоток за глотком, принимала яд, который ей подносили другие.

Он ни на миг не думал, что в таком положении Эйприл может хоть что-то изменить.

Не ведая, что она — цветок, красиво поставленный в вазу, она изо всех сил старалась распустить новый цвет.

И даже если на стебле каким-то чудом распустится цветок, он вскоре засохнет и погибнет.

Он думал, что, если Эйприл сумеет спустить на воду торговые суда, надо будет вывезти её из этого герцогства.

Куда-нибудь далеко, отыскав место, где она сможет жить…

* * *

До восхода солнца надо было добраться до знаменитого места встречи рассвета на востоке герцогства, но, судя по времени, об этом не могло быть и речи.

Жители правого острова любили выпить, были воинственны, а сложением все как один были неописуемо огромны.

Драчуны, нагулявшие тело на бочках спиртного, были особенно велики, да ещё обладали крепкими мышцами рук, свойственными людям правого острова.

Была поговорка: с человеком левого острова не мерься силой ног, а с человеком правого — силой рук. Оттого у жителей левого острова развились виды спорта, где мяч бьют ногой, а у правого — где мяч силой рук посылают вдаль.

Так или иначе, было неведомо, что учудят жители правого острова, которые и без того любят крепкое питьё так, что пиво и за выпивку-то не считают.

То, что в драке погибнет человек-другой, — дело неизбежное, но вот то, что вусмерть пьяные кидались взбираться на примыкавшую тут же горную гряду, было большой бедой.

Стоит чуть подняться по гряде, как начинается девственный лес, и оттого, что вид оттуда захватывает дух, пьяные, чуть отвернёшься, то и дело карабкались туда.

В этот девственный лес не поднимались даже вооружённые ватаги охотников.

Чтобы предотвратить хотя бы крупные происшествия, вся полиция до единого была поднята, а раз он так опаздывал, оставалось лишь верить, что Пол сам делает своё дело как надо.

Педжин, чтобы ни с кем не столкнуться, тихо вышел на предрассветную дорогу.

Снег тут же заметал его следы.

Идя по дороге, где снег лежал по колено, Педжин, головой понимая, что времени нет, несколько раз оглядывался на поместье Рунос.

Даже в метель огни газовых рожков поместья Рунос сияли ослепительно.

Снаружи этот свет был так ярок, что и вправду походило на дом, где живут призраки. Не зря жители герцогства думали, что здесь живёт ведьма.

* * *

Педжин пропустил встречу рассвета в этом году.

Но и жалеть об этом было некогда. Оттого что после восхода солнца по-настоящему разворачивалась попойка, и вот тут-то и начинались настоящие проблемы.

На месте встречи рассвета порядок наводили не только полицейские герцогства, но и большие силы полиции, присланной из империи.

— Полный кавардак.

Педжин согласился со словами Пола.

Упившиеся люди учиняли беспорядки разом со всех сторон.

Полицейские, выхватив дубинки и размахивая ими, силились навести порядок, но людей не хватало. Педжин, думая, что уж лучше бы солнце скорее взошло, без передышки раздавал полицейским указания.

Кому суждено было напиться, те напились и уснули, повалившись на берегу, кому пора было домой — те разошлись, и, когда стало казаться, что порядок понемногу возвращается, крохотная рука вдруг высунулась и вцепилась Педжину в руку. Это был его племянник, Джошуа Диеус.

— Матушка велела привести вас, дядюшка.

— Раз до сих пор ничего серьёзного не стряслось, ей, видно, кажется, что полиции нечем заняться.

— Она вовсе не так думает.

Так сказал Джошуа и потянул Педжина за собой.

Стоило подумать, сколько полицейских сил ушло на то, чтобы малыш, которому только-только сравнялось шесть, добрался сюда, как накатывало раздражение, но всё же племянник — существо по-своему милое, и он подавил и стерпел досаду.

Педжин подхватил Джошуа одной рукой и жестом велел подчинённым его сопровождать.

Джошуа обхватил шею Педжина обеими руками и сказал:

— А какое желание вы загадаете, дядюшка?

— Чтобы дали мне найти то, что нужно.

— А что вам нужно? Я вам куплю.

— Пусть я и второй сын, а денег у меня всё же побольше, чем у малыша.

Попеняв так, Педжин зашагал по молу к маяку, где были герцог с герцогиней.

Ребёнок спросил:

— А какое, по-вашему, у меня желание?

— Не любопытно.

— Я всё равно не собирался говорить. Дядюшка Шейфер велел держать в тайне.

— Этот-то мерзавец, поди, готовит какую-нибудь пакость.

Шейфер Майер был сыном дяди Педжина по матери — Дэвина Майера.

Шейфер Майер, которому как старшему сыну предстояло унаследовать род Майер, был двадцатипятилетним морским офицером, и что в детстве, что теперь только и делал, что творил всякие бесчинства.

Мать его была имперской принцессой, так что за бесчинствами Шейфера Майера стояла надёжная опора.

Всякий раз, когда Шейфер Майер наглел, полагаясь на мать, Педжин на своей шкуре ощущал, отчего его брату Миллеру следовало жениться на дочери рода Рунос.

Если бы Миллер женился на Эйприл…

— Дядюшка!

Тут Джошуа оборвал мысль Педжина.

Педжин, подавляя раздражение, спросил:

— Что?