Педжин обнял её за талию и сказал:

— Я понимаю, о чём ты, но так злость мою заглаживать нельзя — избалуешь.

— Мне нравятся избалованные.

— С чего бы?

— Значит, рос в такой обстановке, что было отчего избаловаться.

— То есть тебе нравятся мужчины из хороших условий?

— Мне нравятся мужчины, которым позволительно дерзить.

— Вкус у тебя определённый. Он и всегда таким был… Но всё-таки не думай, что можно вот так заглаживать мою злость.

— Я знаю. Только сегодня.

— Да она вообще и не заглаживается.

— Не ожидала.

— Я, знаешь ли, ставлю душу выше тела.

— По тебе не скажешь.

Эйприл поддела его, чувствуя, как он горяч, а он невозмутимо отозвался:

— Просто подстраиваюсь, и только.

— Можешь и не подстраиваться.

— Это не от меня зависит.

На его ответ Эйприл кивнула, согласилась, обвила его шею и спросила:

— Как прошёл ваш день?

— А, у нас же дочки-матери?

— Да. Сосредоточься.

Сказав это, Эйприл шлёпнула его по загривку; Педжин поморщился и было рассердился, но тут же изобразил улыбку и ответил:

— Хорошо. Настолько, что и пожаловаться не на что. А у вас?

Он спросил, и Эйприл, посмотрев на него, заговорила:

— Я скучала.

Теперь Педжин понял, зачем Эйприл предложила эту игру. А она своим обычным ровным, холодным на слух голосом продолжила:

— Целый день…

Он потерял дар речи и застыл, чуть приоткрыв губы.

Встретив её взгляд, он увидел ответ, которого она ждала.

Она тоже хотела услышать, что он скучал. Хотела любви, хотела тоски, хотела, чтобы они были нужны друг другу.

Буря в его бесконечно спутанной голове улеглась, лишь когда снова раздался голос Эйприл:

— Это же игра. Отвечай что придётся.

От её слов Педжин выдохнул «а» и вышел из оцепенения.

Сердце у него колотилось без памяти, как у ребёнка, который ворует. Что это — чувство вины, страх или любовь, он не знал.

Скучать он не скучал, но то, что весь день думал о ней, было правдой. Вместе с ней мучительно, врозь тоже мучительно.

Педжин легко поцеловал её в губы и заговорил:

— Люблю тебя.

— А?..

— Говорю, люблю.

Каждую ночь ему снился кошмар, в котором Эйприл Рунос вонзала ему в сердце нож.

— Лжец.

Во сне Эйприл Рунос вгоняла нож в сердце лежащему Педжину, садилась на него верхом, смотрела сверху вниз и повторяла одно и то же:

— Лжец. Лжец.

После этого ему становилось немного легче. Её возмездие было сладким утешением.

Педжин обнял Эйприл и пробормотал:

— А в дочки-матери занятно. Хотя занятно оттого, что я твой муж.

— …

— Давай и впредь иногда играть.

Ему не хотелось видеть, какое у неё лицо, и он потому её обнял; но и от одного того, как её руки сжали его воротник, чувство передалось. Щемящее.

— Да… Позову.

И голос у самого уха был такой же. Щемящий, до боли щемящий.

Педжин долго молча держал Эйприл в объятиях.

* * *

Педжин уехал домой ещё до полуночи.

Причина была в том, что в самый день похорон нельзя показывать, как из её дома выходит посторонний мужчина.

Поднявшись рано утром, Эйприл одевалась и вдруг замерла: вспомнился голос Педжина.

Голос, говоривший, что любит, всю ночь гнал сон, а теперь мешал ей и собираться.

Сейчас на это не было ни минуты, и Эйприл замотала головой, отгоняя путаные мысли. Не время.

Ханна с Фредом тоже усердно готовились принимать соболезнующих — как велел Бауман. Фред между делом всё поглядывал ей в лицо, и Эйприл, которой это не давало покоя, спросила:

— Фред, ты хочешь что-то сказать?

— Я…

— Говори.

— Ну… Мне кажется, у вас нет времени погоревать. Здесь мы сами всё сделаем, а вы пойдите и побудьте с родителями.

Выговорив то, что обдумывал всё это время, Фред осторожно посмотрел на Эйприл.

Эйприл с облегчением улыбнулась:

— Не слишком ли много времени прошло с их смерти, чтобы горевать?

— И всё равно. Всё равно… Нет, не «всё равно», а как раз поэтому теперь и можно погоревать, разве нет?

Эйприл вспомнила, как Ханна огорчалась, что читает медленнее Фреда.

Тогда она не понимала, но лишь в последнее время сообразила: дело не в том, что Ханна медлительна, а в том, что у Фреда несравненные способности к слову. Едва научившись читать, он стал выражать мысли всё лучше и лучше.

Фред продолжил:

— Бабушка говорила: когда мама… ну, дочь моей бабушки, ушла первой, бабушка совсем этого не чувствовала. А когда пришло время похорон и она взяла в руки урну — вот тогда и почувствовала. Бабушка.

А потом застенчиво улыбнулся и добавил:

— Это она не мне говорила, я слышал, как она говорила дедушке. Тогда я слушал и не понимал, а стал постарше — и понял.

Тихо выслушав это, Эйприл попеняла:

— Слишком быстро ты растёшь. Может, помедленнее?

— Хорошо!

— Отвечать-то ты мастер.

Эйприл улыбнулась и кивнула:

— Да, ты прав. Тогда я схожу и… немного с ними поговорю.

— Идите.

Сказав это, Фред снова убежал работать в бальный зал.

Эйприл глубоко вздохнула и направилась в комнату, где стояли урны.

Комнату с заботой приготовил Бауман. После похорон урны предстояло перенести в подвал монастыря, стоявшего на краю владений.

И, опустившись на колени перед урнами, она подумала, что это последний день, когда они могут быть вместе.

Она хотела горевать, но горевалось не так сильно, как думалось.

Я считала, что люблю, — а любила, выходит, не так сильно, как думала?

Эйприл так и сидела и просто спросила то, что хотела спросить.

— У меня есть вопрос.

Она долго смотрела на урны, а потом заговорила:

— Как вы узнали? Что этот краситель позволит выдержать туман? Почему перед самым арестом вы окрасили этим красителем все обои в доме? Почему всю мою одежду поменяли на такую? Будто хотели, чтобы выжила одна я. Одна я — в этом аду…

На урнах монахиня вырезала лишь слова «В море вечного покоя» — и никаких украшений.

Но Эйприл нравилась эта надпись, поминающая усопших по их вере, и она нарочно не стала переносить прах в урны понаряднее.

— Хватит ли того, что выживу я одна? Мне казалось, что вы умерли из-за меня, и от вины я не могла даже плакать. Мне так одиноко. Дом слишком велик. Мир холоден и ненавидит меня. Мне хочется ненавидеть в ответ, но для этого у меня в руках нет ничего — так что я даже ненавидеть не могу. Ни плакать, ни ненавидеть — ради чего же тогда жить?

Она откинула волосы, скрывавшие оставшуюся рану, и сказала:

— Вот, посмотрите. Рана всё ещё не зажила. До сих пор болит. Посмели — меня. Меня, которую вы так дорого берегли, — ударили. И вы даже ни разу не пришли? Разве так поступают родители? Как… как же так…

Хлынули слёзы.

Не от горя, а от возмущения.

Не от тоски, а от обиды.

Оттого что до того обидно жить день за днём, не умирая.