Миллер неотрывно посмотрел на него, потом с улыбкой заговорил:

— Раз ты так себя ведёшь, ведьма и впрямь ведьма.

— …

— Что ж, может, оно и к лучшему.

Миллер похлопал Педжина по руке и продолжил:

— Пока пора хорошая, тешься сколько душе угодно. Этого я запрещать не стану. Ты ведь и сам знаешь, что дальше — нельзя?

Миллер продолжил, будто утешая:

— Хорошо бы ты поскорее привёл свою суженую. Пока нам самим не пришлось трудиться и искать.

— Я сам разберусь.

— Это я к тому, что, положись мы на тебя, племянников нам не видать… И с племянниками своими поиграл бы.

— Не хочу. Все они как один невоспитанные.

— Я же сам их родил — но до чего любопытно, отчего дети похожи на тебя.

— И меня, и этих малявок растил ты, так что дело, видно, в том, кто растил.

Со стороны, глядя, как они переругиваются, будто вот-вот подерутся, можно было решить, что между братьями что-то неладно, но Хайди знала, что в конце концов эти двое считают друг друга самой родной на свете семьёй.

Именно поэтому, даже тревожась из-за того, что Педжин проявляет интерес к Эйприл, она тут же успокаивалась.

Немного погодя траурная процессия во главе с Педжином выступила в центр города.

Под охраной полиции герцогства герцог с герцогиней объезжали дома, где были погибшие от нынешнего тумана, и вручали пожертвования.

И Педжин, остро сознавая, что должен был не допустить, чтобы в тумане были жертвы, вручал пожертвования.

Он посмотрел вниз, на двоих детей, глядевших наружу из-за спины пожилой женщины, принимавшей его пожертвование. В их красных, долго плакавших глазах уже залегла обречённость.

Говорили, что в этом тумане они потеряли и мать, что растила детей одна.

Бабушка со стороны матери, которой досталось растить внуков, которым некуда было деться, сжав в руке толстый конверт с пожертвованием, бессильным голосом сказала:

— Раз уж я это приняла, ничего не поделаешь — придётся мне их растить.

Педжин на миг закрыл глаза, а потом, медленно открывая их, склонил голову:

— Я не исполнил своего долга. Простите.

Внутри у него будто вскипело что-то чёрное.

Что же я сейчас делаю?

Зная всё — притворяюсь, будто не знаю ничего.

Пока он так думал, один из двоих детей, жавшихся к бабушке и настороженно косившихся на чужаков, вышел вперёд и что было силы толкнул Педжина.

И когда мальчика самого отбросило назад, Педжин поспешно подхватил его рукой.

Бабушка испуганно схватила мальчика. Тот, глядя на Педжина с ненавистью, спросил у бабушки:

— Это из-за того полицейского мама не вернулась?

— Это не так. Господин полицейский старался изо всех сил.

— Неправда! Люди погибли — какое же это «изо всех сил»!

Крик мальчика раскатисто зазвенел.

— Будь я полицейским, моя мама вернулась бы домой!

Педжин, нахмурившись, движением руки велел отступить полицейским, которые хотели скрутить мальчика. И посмотрел на мальчишку лет десяти, не больше.

Он улыбнулся бабушке мальчика — испытывавшей страх перед ним, человеком из герцогского дома и высоким полицейским чином, — улыбкой, означавшей «всё хорошо», а потом, взяв разгневанного мальчика за руку, поставил его перед собой. И долго смотрел ребёнку в глаза.

Педжин, потерявший в детстве родителей, чувствовал вину перед мальчиком. И вместе с тем вспоминал себя в детстве.

Он думал, что, не будь у него брата, Миллера, он жил бы как придётся, махнув на всё рукой.

Стать полицейским он задумал по той же причине, что и этот вот мальчик.

В герцогстве тогда не хватало полицейских сил. А то, что причиной тому было вмешательство империи, он ясно понял, лишь перебравшись в империю.

Педжин сказал:

— Я тоже стал полицейским по этой причине. Думал, будь я полицейским, мои родители вернулись бы домой.

— …

— Но лучше, чтобы был не такой полицейский, как я, а такой, как ты. Ведь ты смелый.

— А вы… не смелый?

— Да, вовсе нет.

Педжин рукой пригладил растрёпанные волосы мальчика и продолжил:

— Я не стал таким, каким хотел быть.

— …

— А ты стань тем, кем хочешь. Я тебе помогу.

Сказав это, Педжин поднялся.

И тут ему сказал начальник полицейского управления герцогства, дядя Педжина и Миллера по материнской линии — Дэвин Майер:

— Обходиться с горожанами вот так — это хорошо.

На эти слова Дэвина Педжин обернулся к нему.

Педжину не сразу верилось, что он, начальник полицейского управления, так долго скрывал правду.

У Дэвина было довольное лицо — оттого что он нашёл того, с кем можно разделить бремя, что он так долго прятал в душе.

Но Педжин ни в малейшей мере не собирался разделять это бремя.

О том, что полиция герцогства долгие годы знала причину тумана и всё это время скрывала её, он впервые услышал, когда его назначали главой Особого следственного управления.

Перед ним громоздилась ложь, все эти годы державшая на себе правый остров.

Что вытащить, что подпереть — ответа не было видно. Это была башня, которая, казалось, рухнет вся, стоит её тронуть.

* * *

Последний день года.

Ханна глубоко вздохнула.

Даже выйдя по поручению Баумана вместе с Фредом на рынок в столице, она была поглощена изучением букв.

Ханна любила бегать, а Фред любил рисовать. Так или иначе, к учёбе оба никакого интереса не питали.

И всё же под строгими понуканиями Эйприл оба ребёнка выучили буквы. И из них двоих быстрее научился читать Фред, который больше времени смирно сидел на месте.

Сегодня вечером, когда они вернутся домой, обоих ждала последняя проверка — прочитать книгу, что дала Эйприл.

Ханна с встревоженным лицом заметила газету, оставленную мужчиной, который только что почистил туфли и ушёл, и подбежала к ней.

Едва она подобрала её, как подбежал мальчишка-газетчик и протянул руку:

— Отдай, это моё. Или купи.

— За неё же уже заплатили.

— Говорю, моё!

Когда мальчишка — года на два старше Ханны и Фреда — изо всех сил дёрнул газету, Ханна, державшая её одной рукой, упала на землю.

Это издали увидел рослый торговец и подошёл:

— Чего это вы, сорванцы, дерётесь перед чужой лавкой?

И схватил обеими руками за шиворот — одной мальчишку-газетчика, другой Ханну.

Перепуганный Фред торопливо крикнул:

— М-мы работаем в доме Рунос!

— У Рунос?

На эти слова торговец перевёл взгляд с одного ребёнка на другого, потом отпустил Ханну. И, вложив ей в руки газету, из-за которой они спорили, сказал:

— Забирай.

Ханна крепко сжала газету, а барахтавшегося мальчишку-газетчика торговец швырнул так, что тот отлетел к стене.

Торговец пнул мальчишку в живот, плюнул и вернулся в лавку.

Ханна, боясь, что мальчишка кинется мстить, сунула газету за пояс, схватила Фреда за руку и пустилась бежать.

Снег заледенел, и люди на рынке разъезжали кто на санях, кто на коньках.

Опрометью пробежав по этой скользкой дороге, Ханна остановилась, когда мальчишка скрылся за толпой.

Остановились они в жилом квартале, где селился средний люд.

Ханна вздрогнула от звука пощёчины, донёсшегося из открытого окна, и подняла голову. На втором этаже одного дома девочка её лет плакала, закрыв обеими руками ударенное лицо.

Раз её выгнали с фабрики, дальше ей оставалось стучаться в каждую дверь в таких вот кварталах и искать работу.

Неудивительно, что прислуга знатных родов, получившая настоящее обучение, была спесива. Работать там мог не всякий, и потому и жалованье было под стать.

Служанкам в простых домах вместо жалованья давали кров и стол, и за весь год не было ни единого выходного. А уж о том, как обошлись бы с однорукой Ханной, и говорить нечего.

Ханна, крепко стиснув газету, сказала:

— Если я так и не научусь читать, барышня меня прогонит?

На вопрос Ханны Фред с испуганными глазами резко замотал головой:

— Быть такого не может. Она же сказала, что отправит нас в школу.

— А если я недостаточно смышлёная, чтобы идти в школу?

— Ну это… не знаю.

Другого такого случая ведь не будет. Такая удача во всю жизнь больше не улыбнётся…

Ханна положила газету и дрожащими руками развернула её.

Книгу, что она читала и повторяла изо дня в день, она теперь почти выучила наизусть, так что, по сути, не столько читала, сколько твердила то, что было в голове. А эта газета состояла из совершенно новых предложений.

Ханна, запинаясь, стала читать газету:

— Неожи-жиданный спад… Неожиданный? Спад? Излияние жалоб на предоставление права выбора игроков…

Неожиданный, спад, право выбора, жалобы, излияние…

Это была статья про хоккей, и по фотографии Ханна решила, что статья сравнительно простая, и начала читать, но уже с первого предложения не встретила ни единого слова из тех, что учила.

От того, что газету она не может прочесть вовсе, Ханна помертвела.

— Не могу прочитать… Что же делать?

Когда бойкая Ханна расхныкалась, у Фреда и вовсе побелело лицо. А тем временем из открытого окна всё доносились звуки пощёчин и всхлипы юной служанки.