— Выпьем ровно по стакану. И я пойду. Даже не садясь — вот так, стоя.

— Да, стоя и по одному.

— Выпили — и всё. Давай уговоримся: друг друга не удерживать.

— Хорошо.

— И взгляд этот тоже нельзя.

— Какой взгляд?

— Вот этот. Никаких лиц и жестов «не уходи».

— Не понимаю, чего ты хочешь, но постараюсь. Взгляд, лицо, жесты.

Скрывая радость, Эйприл чопорно повторила за ним его же слова и приняла стакан.

Он плеснул ей немного крепкого, и Эйприл сказала:

— Наливай полный.

— Ты устала, нельзя.

— Чтобы ты подольше постоял. Стакан-то всего один.

На её слова Педжин хмыкнул и, будто деваться некуда, наполнил доверху и её стакан, и свой.

Они стояли лицом к лицу со стаканами и отпивали по глотку.

Стало тихо, и Эйприл, будто вспомнив, сказала:

— Вот когда я была в империи. Они ведь сделали точно такой же туман.

— Да.

— Значит, империя выяснила причину?

Тогда Педжин неопределённо покачал головой и ответил:

— Кто их знает, у учёных дела мудрёные. Может, сделали не совсем такой же, а похожий?

— И то. Не станут же они, зная причину, делать вид, что не знают…

Эйприл пробормотала это и кивнула. А потом заметила, что стакан Педжина пустеет чересчур быстро, и хлопнула его по руке:

— Пей медленнее.

— Говорю же, я занят.

На эти слова Эйприл накрыла его стакан ладонью:

— Не хочу, чтобы ты быстро ушёл.

— Мы же уговорились так не делать.

— Уговорились, что нельзя, когда допьём. А пока пьём — разве нельзя?

Разбитый её резонным доводом, Педжин поставил бутылку и стакан на столик у стены, обнял её за талию и поцеловал.

Напиток был вишнёвой перегонки, и от обоих густо пахло вишней.

Запах был милый до невыносимости и вместе с тем томительный.

Эйприл обвила его шею и целовала, пока не перехватило дыхание, а когда он её отпустил, шумно дыша, попеняла:

— И совсем тебе не идёт — что это ты пьёшь вишнёвую?

— Я её принёс тебе, но ты вела себя противно, вот и не отдал до сих пор.

— А бывало, чтобы я вела себя не противно?

— Не бывало. Правда, за это ты мне и нравишься.

Педжин выругался, уткнулся лицом ей в плечо и пробормотал:

— Нет ли тут дела, на котором полицейский показал бы результат?

— Меня и забери.

— Не говори таких ужасов. Я ведь ради тебя аж в империю переправлялся.

Эйприл слегка кивнула и погладила его затылок. А потом оттолкнула его рукой и сказала:

— Теперь иди. Ты сможешь прийти на похороны?

— А можно мне? Я ведь из Диеусов — всем, наверное, будет неприятно.

— Я и Миллеру послала приглашение.

— Что?

— Чтобы показать, что род Рунос ещё существует.

На её слова Педжин невольно усмехнулся.

Он кивнул, поцеловал Эйприл в щёку и покинул дом.

Когда он ушёл, Эйприл налила себе ещё стакан оставленного им напитка и пошла к кровати.

Она села на кровать и пила маленькими глотками. Радость, когда они были вместе, была такой тихой, а вот перемешанные чувства, когда он уходил, давали ощущение бесконечного падения с обрыва.

Ей не хотелось чувствовать себя вдали от него, и всякий раз, когда вишнёвый запах пропадал, она делала глоток, и ещё глоток.

* * *

Педжина, который еле-еле уснул, разбудил человек, которого он никак не ожидал.

— Педжин, ты проснулся?

Видеть во сне первую любовь не так уж удивительно, и голос снаружи Педжин принял за сон.

Но голос разбудил его снова.

— Педжин.

Только со второго раза он узнал голос Хайди Диеус и открыл глаза.

Усталый, он накинул халат и вышел: Хайди стояла у двери и косилась на него.

Педжин скрестил руки, прислонился головой к стене и спросил:

— Что такое?

— «Что такое?» Ты что, подросток?

— Разбудите спящего — обычно так и отвечают.

— А чего ты до сих пор спишь? Который час-то. И вообще, ты в последнее время не похудел? Ешь вообще?

— Не похудел и ем хорошо. Прошу вас, переходите к делу. Мне бы ещё поспать.

— А похудел ведь…

Хайди озабоченно пробормотала это, вздохнула и перешла к делу:

— Миллер хочет поговорить с тобой о госпоже Рунос.

— Тут и говорить не о чем. Я и не собираюсь ничего с ней затевать.

— Не собираешься ничего затевать — а выложил такие деньги и через своих людей разыскивал тела?

— Всё равно ничего не выйдет — вот я и делаю всё, что могу сделать. Разве и это нельзя?

— Не понимаю. Делать добро, ни на что не рассчитывая в будущем, — это любовь? Не жалость ли?

Хайди была хорошим человеком. Педжин знал её давно и был уверен, что она добра.

Но вместе с тем он знал и о её тревоге, чувстве собственной малости и ненависти ко всему, что было связано с Эйприл.

Это было как маленькая красная птица на белом снегу. Такое неизбежно бросается в глаза и тому, кто её любит, и тому, кого любит она.

Педжин ответил с лицом, на котором была уже не просто невозмутимость, а тень насмешки:

— А разве с братом было не то же самое? Делать добро, ни на что не рассчитывая в будущем.

— Почему не рассчитывая? Мы теперь муж и жена.

— Если бы супруги Рунос не подослали к брату убийц, этой свадьбы не было бы.

— …

— Ведь это не брат устроил. Не случись того, он просто женился бы на Эйприл. Разве не так?

От его слов Хайди запнулась и принялась покусывать губы.

Сейчас расплачется, — подумал он, и тут упала слеза.

Педжин вздохнул и сказал:

— Ну зачем же плакать? Выйдет, что я сволочь и довёл жену брата до слёз.

— Зачем ты так говоришь?

— Я и в детстве был такой, что уж теперь.

Сказав это, Педжин отвернулся, подошёл к вазе и порылся в цветах. Потом вынул один георгин, подал его Хайди и спросил:

— Это «Чилсонс-Прайд»?

— Ты помнишь?..

Хайди любила георгины, и оттого Педжин с Миллером сами собой нахватались об этих цветах всякого.

О сортах — вроде бледно-розового «Чилсонс-Прайда» — он выучил предостаточно.

Чтобы переменить разговор, Педжин спросил:

— А почему вы любите георгины?

— Останови любого в герцогстве и спроси, какой цветок он любит, — чаще всего назовут георгин.

Успокоив так Хайди и одеваясь в парадный мундир, чтобы встретиться с Миллером, Педжин задумался, какие цветы любила Эйприл.

К счастью, ответ на этот вопрос знал тот, с кем он вот-вот встретится.

Едва увидев застывшее лицо ожидавшего Миллера, Педжин спросил:

— Ты знаешь, какие цветы любит Эйприл?

— Это ты сейчас всерьёз спрашиваешь?

— Скажешь — и я отвечу на всё, о чём ты спросишь.

— Цветы она не особо любит. Говорит, ей противно смотреть, как они вянут, оттого и цветущие не нравятся.

Ответ был совершенно неожиданный, и Педжин даже восхитился:

— Ну и ну, хороша же была Эйприл Рунос в отрочестве. Правда?

— Садись.

— Похоже, разговор долгий.

Педжин посмотрел на бутылки, выставленные камергером, и усмехнулся. Замысел был явно такой: сегодня пить вдвоём до смерти.

Садясь, Педжин сказал:

— Братья не могут поговорить без выпивки?

— О чём говорить мужчинам без выпивки?

— Я спрашиваю, нельзя ли сделать исключение для младшего брата.

Говоря это, Педжин налил себе полный стакан.

Наливая, он на мгновение крепко зажмурился. Оттого что вспомнился голос Эйприл, просившей налить ей полный.

С самого пробуждения он думал об этой женщине уже во второй раз. Вот потому и нельзя влюбляться так легко. Жизнь сразу делается утомительной.