Педжин вздрогнул от неожиданности и сказал:

— Отчего так темно?

— В кладовой окон и не бывает. Она же просто чулан… А свечи, однако, быстро сгорели.

— И правда.

Оба знали, что дело не в том, что свечи быстро сгорели, а в том, что они пробыли здесь слишком долго. Но оба согласились свалить вину на свечи.

Педжин смущённо потёр шею и пробормотал:

— Темно, аж страшно.

— Да, того и гляди призрак объявится.

— Зачем ты такое говоришь?..

— Чтоб тебе было страшно?

На эту невозмутимую подначку Эйприл Педжин поцокал языком.

Он поднялся и, протягивая руку, сказал:

— Держись за руку. Я пойду впереди и выведу.

— Не вижу руки.

Сказав это, Эйприл поводила рукой в воздухе, а Педжин стоял на месте, пока она не найдёт его руку.

Эйприл сперва коснулась локтя Педжина, а потом, скользя по его руке, нашла его ладонь и сжала её.

В тот миг, когда пальцы коснулись локтя, она почувствовала, как его рука напряглась, и ощутила, как на ней вздулись жилы.

Эйприл про себя подумала, что такая перемена в теле — вещь естественная.

Как тело Педжина менялось от её прикосновения, так и в её голове рождалось естественное предвкушение.

Эйприл медленно его подавляла. Боясь, что, попытавшись обуздать его слишком резко, оно прорвётся так, что не совладать, она унимала свои чувства.

Когда они так нашли руки друг друга, Педжин крепко обхватил её ладонь:

— Ступай только туда, где я скажу, что безопасно. Мало ли — вдруг где нож торчит.

— Хорошо.

Педжин неспешно двинулся вперёд.

В подвал не проникало ни лучика света, но Педжину, который по возвращении из империи изучил поместье Рунос вдоль и поперёк, разобраться в устройстве кладовой было нетрудно.

Он неспешно шагал.

Касаться Эйприл голой рукой было немного странно. Весь бал они держались за руки в танце и он вёл её под руку, но чаще всего на руках у обоих были перчатки.

Её ладонь, коснувшаяся его вот так, была нежной.

Ей приходилось делать чёрную работу больше, чем обычным дамам, и всё же её ладонь была мягкой, будто она ни разу в жизни не знала труда.

Немного погодя рука его коснулась двери. Но он тут же прислонился к ней спиной и повернулся.

Эйприл в недоумении спросила:

— Ты что делаешь?

Педжин вспоминал себя в тринадцать лет.

Тогда, садясь на корабль, что отходил из герцогства, Педжин был поглощён всем вокруг с той увлечённостью, которую иначе как словом «дитя» не описать.

Всё не такое уж и долгое плавание он бродил по кораблю то тут, то там, глазел на чаек, ложился на койку, разглядывал капитанскую каюту.

А его отрочество кончилось сразу после того, как корабль пристал к имперскому порту.

— Молодой господин, мы прибыли на левый остров.

От заметно потеплевшего воздуха его разморило, и Педжин, заснувший как убитый, приподнялся от странной тишины.

Тот миг, когда он вслед за сопровождавшей его прислугой выходил из каюты, стал воспоминанием, которое вовеки, вовеки не сотрётся из его головы.

Педжин стоял перед каютой, застыв, будто превратился в ледяной столб.

В ту пору, когда у Миллера ещё не было детей, чтобы встретить Педжина — единственного наследника герцогского дома, — в порту, выстроившись в ряды, ждали военные корабли флота, несметное множество полицейских и лошадей. Даже собери всех лошадей герцогства воедино, их, казалось, было бы меньше, чем у одной имперской полиции.

Страшнее оружия иного порядка было то, сколько людей собралось здесь всего лишь ради того, чтобы встретить его.

По-прежнему важнейшим ресурсом войны был человек. Педжин осознал это там, на месте, и вскоре чувство бессилия, обратившись в страх, накрыло мальчика.

И какое же облегчение почувствовал этот мальчик, когда впервые увидел императора, который улыбался ему и раскрывал объятия.

Обняв тощего мальчика, который, пройдя сквозь ряды флота и полиции, встал перед ним, император сказал:

— С первого взгляда вижу. В тебе течёт моя кровь.

Чтобы стать имперцем, Педжин без остатка вмял в это своё отрочество. Добился успехов лучше всех, усердствовал и в дружеских связях. Хорошо ел, упорно закалялся и растил своё тело.

Чтобы вся его жизнь не была раздавлена тем подавляющим зрелищем, он бился отчаянно.

В империи он бесчисленное множество ночей видел во сне, как герцогство растаптывает император.

И вот наконец ему выпал случай отличиться как имперскому полицейскому.

Способ был прост.

Взвалить на эту женщину, что перед ним, вину за злодеяния империи и сделать так, чтобы она существовала как ведьма. Пустить об этом слух, укрепить этот слух — и дело сделано.

Совсем легко и просто. Так он мог отличиться и метить на место главы той устрашающей полицейской громады.

Взойти на место, с которого можно держать в узде даже самого императора.

А после этого…

А после?

Педжин попытался подумать о том, что будет дальше, но в голове ничего не всплывало.

Все эти мысли перед нахлынувшей сейчас жадностью гасли легко, как малый огонёк. Он повёл рукой вверх по её руке. Это было движением, обратным тому, что только что сделала Эйприл.

Как её ладонь, коснувшись сперва локтя, скользнула вниз, так его ладонь через её запястье двинулась вверх по руке. И обхватила локоть.

Словно в телах было что-то вроде магнита, что тянул их друг к другу. До странного: коснёшься — тянет ещё сильнее, сблизишься — не оторваться. Это было очень странное действие.

На деле ничего странного в этом не было. Педжин, надо думать, познал это на деле бессчётно раз, да и Эйприл понимала это действие — по книгам.

Это была жадность. Пламенная жадность к соприкоснувшимся друг с другом — молодым и прекрасным.

Пока рука Педжина ласкала её, блуждавшие ладони Эйприл коснулись его пояса.

На нём была лишь тонкая ночная рубашка, и линии его тела ощущались ладонью до неприличия ясно.

Не было ни единой части, что была бы ей неприятна.

Оттого что красоту чувствуешь и руками, любить можно и с погашенным светом, — подумалось Эйприл против воли.

Стоит открыть рот, сказать «давай остановимся» — и этот миг оборвётся, — подумала Эйприл.

Оттого что чуть переступишь черту, ничего ведь не изменится. Жадность шептала ей на ухо.

Она сильнее стиснула его пальцами и сказала:

— Твой брат это возненавидит.

— Наверное, так.

— Вот и славно. Мне по душе то, что придётся ему не по нраву.

Ведь этот дом — то самое место, где вовсю полыхали газовые рожки, разве нет?

Огню, что вспыхнул у неё в душе, так просто было не погаснуть.

Она ощупью нашла Педжина, привстала на цыпочки и обвила руками его шею.

Эйприл продолжила:

— Ты ведь не делаешь того, что не по нраву твоему брату?

— С чего ты так решила? — переспросил Педжин.

Тогда Эйприл усмехнулась:

— Я же знаю тебя с детства. Оттого и знаю, как сильно ты любишь Миллера.

— …

— Ты безоговорочно на стороне брата. И потому знаю, что моим союзником стать не можешь. Ведь я тебя знаю.

На её слова Педжин не ответил.

То было молчание, доказывавшее, что в словах Эйприл нет ни доли неправды.

— Я тебе всё равно не верю.

— Не знал, что не веришь.

— Да, ведь ты дурак.

— И то верно.

Педжин, стиснув тело Эйприл, усмехнулся:

— Дурак — это тот, кто делает глупости, кто ж ещё.

— Ты мне противен. Хотя тело мне и нравится.

— На удивление, мы с тобой думаем одно и то же.

— И лицо так себе.

— А, вот, значит, отчего, как стемнело, ты меня возжелала?

На язвительные слова Педжина Эйприл усмехнулась.

Педжин засмеялся вслед за ней и невольно вздохнул:

— Не подходи близко.

— Почему?

— Ты какая-то до странности мягкая. С тобой всё в порядке? Разве можно человеческому телу быть настолько мягким… С ума сошла? Куда руки тянешь.

◆ ◇ ◆ ◇ ◆

Спасибо, что дочитали!

Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/osobnyak-zhdyot-vesnu-941cac

Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab