Монахи монастыря Ностер по одежде опознали тела прежнего главы дома Рунос и его супруги и тайком, укрывшись от глаз великого герцога, подобрали их.

А потом, судя по всему, сожгли и хранили прах.

Педжин не мог сам расследовать позор брата, и Лиан, взявший на себя грязную работу, сказал — вроде как в утешение:

— Я понимаю. Пусть бы хотели убить меня — ладно. Но ведь хотели убить женщину, которую я люблю.

— Да. Я тоже понимаю.

Педжин с холодной усмешкой обернулся к Лиану и сказал:

— Только ведь и гнев на того, кто выбросил тела твоих родителей, тоже понятен.

— Ну… честно говоря…

Лиан нехотя пробормотал:

— Наверное, хочется разорвать в клочья.

— Эй, это о моём брате речь.

— Да под какую дудку тебе плясать, паршивец!

— Ты не умеешь утешать. Слишком нежно рос.

— На себя посмотри.

Пока Лиан выговаривал ему, слуга принёс кофе для гостя.

Лиан, который наедине пикировался с другом, тут же принял учтивый вид:

— Спасибо, с удовольствием выпью.

— Пожалуйста, молодой господин.

Слуга с улыбкой поставил кофе и вышел из спальни. Только тогда Педжин поднялся и сказал:

— Выпей и уходи.

— Кто же гостя одного бросает?

— Какой ты гость? Стоит мне уехать — ты тут днюешь и ночуешь.

— Так я тебе за это и разыскал ту бумагу. С трудом.

— Не напрашивайся на благодарность. Я тоже делаю всё, о чём ты попросишь.

— Клятва на крови.

— Ну да, вроде того.

Соперничество соперничеством, а делать друг для друга то, что нужно, они считали само собой разумеющимся. Спасибо не говорили, а уж в трудной просьбе тем более не отказывали.

Они полагали, что это крепкое товарищество делает сильной всю полицию.

* * *

Проснувшись, Хайди сразу села в постели и стала просматривать приглашения на приёмы, которые начали приходить ещё до конца лютых холодов.

Проснувшийся Миллер положил голову ей на колени, и она, смеясь, откинула ему волосы со лба.

Миллер со смешком пробормотал:

— Придёт весна — и снова я соломенный вдовец.

— Не прибедняйся, ездил бы со мной.

— А ты будешь ездить только туда, где мне интересно?

— Хм, вроде поля для грин-болла или охотничьих угодий?

— Вот именно. А не в загородные кофейни.

— Нет уж, ни за что.

— Что ж, раз ездить хочется мне, мне и терпеть.

От ласкового тона Миллера Хайди расхохоталась. А потом снова взялась за приглашения, раскладывая их на «поеду» и «не поеду», — и рука её остановилась.

«Эйприл Рунос»

— От госпожи Эйприл снова письмо.

Тогда Миллер цокнул языком и приподнялся.

Арест был недолгим. Раз плата внесена, самому Миллеру нечего было и возразить на то, почему Эйприл сразу отпустили.

Её родители ни за что не выложили бы такой несуразной суммы. Но дочь, как видно, была другой.

Достав и прочитав письмо Эйприл, он усмехнулся так холодно, как Хайди почти никогда не видела.

Братья Диеус были не похожи настолько, что закрадывалось сомнение, братья ли они вообще. Но вот при таком выражении лица сразу вспоминался Педжин, и оставалось кивнуть: всё-таки братья есть братья.

«На прошлое моё письмо вы не ответили, а потому пишу снова».

Миллер получал от Эйприл уже второе письмо, и, как в прошлый раз, так и теперь, с той самой минуты, как доставал письмо, не мог не вспоминать прежнего главу дома Рунос.

От писем рода Рунос всегда пахло вот так — пряностями.

Запах оставляет память сильнее всего прочего, и он поневоле вспоминал лица, которые, как ему казалось, наконец убрал ради нынешнего покоя.

«Прошу вернуть останки прежнего главы дома Рунос».

Он вспомнил, что Педжин давно его предупреждал.

Дело-то пустячное, можно просто не обращать внимания — чего он так злится? — думал он тогда. Но, рассудив трезвее, понял: Педжин был прав.

Хайди тут же с тревогой на лице спросила:

— Что будешь делать?

Первым делом ему пришёл на ум способ раздобыть чьи-нибудь тела и подготовить их.

Но вряд ли Эйприл посмотрела бы на тела, от которых не осталось ни клочка одежды в доказательство, и промолчала.

Всё равно у Эйприл нет никакой силы — не проще ли просто не отвечать? — мелькнуло у него, но и это никуда не годилось.

Не отдать прах родителей — тут и знать, и простой люд встали бы на сторону Эйприл.

Всё дело было в том, что Эйприл Рунос жива.

Тогда он хотел простого. Одного-единственного. Жениться на той, кого любит.

В его будущем существовала только Хайди. Всё будущее после брака с другой женщиной было адом. А дальше — только смерть, чтобы из этого ада вырваться.

Если он теперь о чём и жалел, так лишь о том, что не убил её тогда. Каким угодно способом надо было сделать так, чтобы она больше не подала голоса.

Ближайший ответ, какой сейчас видел Миллер, был один. Убить Эйприл Рунос.

Но перед этим ответом ему всё время чудился кто-то стоящий.

И надо же — тот, кого он безмерно любил. Тот, кто безмерно любил его.

Ему передали, что плату за Эйприл, похоже, внёс Педжин.

Проклятый банк даже великому герцогу не давал точных сведений, так что наверняка было не узнать, но выяснилось, что в те дни, когда платёж прошёл, люди Педжина сновали в банк и обратно.

Приказ арестовать Эйприл пришёл из империи. Так неужели Педжин пошёл ему наперекор?

Он всё меньше мог доверять Педжину.

Пока Миллер был погружён в раздумья, снаружи послышался голос камергера:

— Ваше Высочество, прибыла госпожа Эйприл Рунос.

— Пусть подождёт, я скоро выйду…

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

— Ох, с ума сойти.

Ворча, Миллер снова повалился на кровать.

* * *

Ответа не было, и Эйприл тут же послала второе письмо. А что этого показалось мало и сегодня она явилась сюда сама — тому виной была тревога.

Просьба была самой естественной, и Миллеру следовало исполнить её тотчас.

Не было бы странным и получить извинения за то, что он не позаботился об этом заранее. А от него — ни ответа. Хотя причин к тому не было решительно никаких.

Приехав в герцогский дворец, куда возвращаться ей не хотелось, Эйприл расхаживала по гостиной.

Немного погодя в гостиную вошёл Миллер.

То, что она любила в нём девочкой, всё ещё оставалось при нём.

Чёрные волосы, всегда аккуратно уложенные, были прежними, но ярче всего в памяти держалось выражение лица. Мягкий взгляд и губы, в которых всегда стояла естественная улыбка. Эйприл Рунос любила взгляд Миллера, любила его улыбку.

А теперь, семь лет спустя, в ней остался только гнев — такой, что даже дивно было, как она могла его любить.

Эйприл заговорила:

— В таком важном деле ответить надо было побыстрее.

— Я собирался. Просто возникла кое-какая заминка.

— Какая ещё заминка? — нахмурившись, спросила Эйприл.

Она знала, что Миллер не выносит её сердитого лица. Он не любил, когда чувства выставляют напоказ, — сам он их не показывал, и жена его тоже. Он был из тех мужчин, кто хочет быть всегда окружённым безупречной любезностью.

Когда-то Эйприл любила эту любезность, но теперь узнала, что по любезности добро от зла не отличишь.

По крайней мере для неё он был злодеем. В противоположность нынешнему Педжину — мужчине, от любезности бесконечно далёкому, который то и дело оказывался для неё добром.

— Я спрашиваю: какая заминка?

На её резкий переспрос Миллер ответил:

— Их сейчас ищут.

— Ищут?..

— Записи о том, где похоронили, повреждены.

— …

От слов Миллера у Эйприл отнялся язык, и она только смотрела на него.