* * *

Все дни праздника основания Педжин маялся с императрицей, и лицо у него не разглаживалось.

Императрица Эмили Лилихилл, взявшая Педжина под руку и наслаждавшаяся праздником, со счастливым лицом сказала:

— Что же за грешок за тобой водится, раз ты явился даже на такое торжество?

— Я вообще-то такие торжества люблю.

— Да у тебя и сейчас на лице написано: тошно до смерти.

На слова Эмили Педжин с несколько обиженным видом переспросил:

— Так вы это знаете — и всё равно таскаете меня за собой?

— Да, мне забавно, как ты на это отзываешься.

— И что же Его Величество нашёл в такой озорнице?

— Вот ещё! Разве император женится по любви? Женится потому, что так решено.

— Я вблизи видел человека, у которого брак был решён заранее, и потому знаю: если не мил, это видно. И если мил — тоже видно.

Педжин кивнул подбородком в сторону императора, и Эмили залилась смехом, как ребёнок, и хлопнула его по руке.

— Ну надо же — и как только люди терпят такого дерзкого мальчишку?

— Это вы о себе?

— Да, о себе, негодник.

Императрица считала, что с обоими её сыновьями разговор не клеится. А вот Педжин, хоть день за днём и дерзил, слова Эмили слушал охотно.

Причём не пропускал мимо ушей, а хорошо запоминал. На её день рождения он, к примеру, дарил брошь в виде цветка, о котором она когда-то обмолвилась, что любит его, — а сыновья забывали даже то, что вообще об этом слышали.

Императрица считала, что люди герцогства из тех, кто ставит себе в заслугу дикость. Она даже всерьёз задумывалась, не оттого ли у них и с деньгами плохо.

Но Педжин был другим. Он был превосходным мужчиной. А потому должен был осесть на этой земле. Ей хотелось, чтобы он вошёл в императорскую семью.

К счастью, у императора было много братьев, а у них — много дочерей. Нашлась бы и такая, что ради брака с Педжином порвала бы со своим родом; оставалось лишь отыскать среди них ту, что придётся ему по душе.

Эмили ненадолго остановилась и крепко взяла Педжина за обе руки.

— Педжин.

— Да.

— Почему ты заплатил за госпожу Рунос?

От внезапного вопроса у Педжина, всё это время сохранявшего одно лишь досадливое выражение, застыли губы.

Эмили погладила его руки и продолжила:

— Я знаю, что ты… не такой, как твой брат. Посадить дочь кормилицы на место великой герцогини — это ни в какие ворота.

— Для брата любовь была важнее.

— Тебе так нельзя. У тебя есть возможность войти в императорскую семью — зачем же делать такой нелепый выбор?

— Я так и не поступаю.

Педжин ответил кое-как, но Эмили так просто не отступила:

— Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Было ли хоть раз, чтобы я желала тебе не добра?

— Нет. Не было.

— Не знаю, что там за грешок, но муж мой наконец-то мне помогает. Вот сегодня здесь и найди себе любовь.

Ласково говоря это, Эмили погладила его красивое лицо.

Длинные ресницы его медленно опустились. Он был из тех детей, которые злятся, а стоит их погладить — становятся смирными. Эмили хотелось, чтобы эта любовь до него дошла.

С тех пор Педжин, как она и хотела, будто бы веселился на празднике. Теперь ей оставалось ждать, что какая-нибудь женщина из императорского рода приберёт этого жеребёнка к рукам.

Но надежда эта продержалась недолго.

Жеребёнок вскоре сошёлся с полицейскими чинами и принялся за то, чего в мужчинах вообще не понять, — например, ни с того ни с сего мериться силой на руках.

Эмили с досадой схватилась за лоб, а император Аугуст Лилихилл засмеялся и обнял её за плечи.

— Все мужчины таковы.

— Я думала, непослушнее моих сыновей на свете никого нет, а нашёлся и похуже.

— Так он же потому и куражится, что знает, как вы его любите. Да и вообще Педжин малый смышлёный, сам разберётся.

— Наверное, так.

Переспросив это, Эмили тяжело вздохнула.

* * *

— Педжин.

От голоса Лиана Рагнара — племянника императора и однокашника по военному училищу — Педжин открыл глаза.

Все дни праздника каждый встречный подносил ему вина. Педжин не отказывался и выпивал всё до дна.

Неделю подряд он еле-еле удерживал сознание и добирался домой.

Наконец праздник основания, на котором император велел ему быть, закончился.

Лиан без спросу ввалился в спальню Педжина, а тот выругался и отвернулся; Лиан расхохотался.

— На тебе лица нет.

— А ты чего целёхонек? Мы же вместе хлестали.

— Значит, я крепче на выпивку.

— Не смеши.

— Я себя берёг. Пей я как ты — уже валялся бы где-нибудь мёртвый.

Лиан пожал плечами и протянул Педжину газету.

— Начни с этого.

— Что там.

— Э, оденься сначала!

Педжин повернулся, и Лиан страдальчески закрыл глаза рукой.

— Мы все курсантские годы вместе мылись — чего теперь-то?

Сказав это, Педжин взял газету, зевнул и взглянул на первую полосу. Там была статья о том, со сколькими женщинами императорского рода он танцевал на балу в честь праздника.

В газете была его фотография, а рядом — текст, полный таких пышных описаний, что не верилось, будто это газетная статья. А заодно и преувеличения о том, как дорожат им император с императрицей.

Просмотрев статью, Педжин сказал:

— И что мне с этим делать.

— Не пойму, зачем Его Величество так тебя выставляет вперёд.

На его ворчливые слова Педжин, закуривший взятую с тумбочки сигарету, усмехнулся:

— Завидуй тому, чему стоит. Сразу видно — это для показухи.

— И всё же ты становишься известным.

— Хочешь известности — отличись. Есть же знаменитые преступники.

— Да разве они стали бы знаменитыми, если б их так легко ловили?

— Мне вот попадались.

— Кто это тебе попадался? Ни в империи, ни в герцогстве среди родов, заседающих в палате знати, в засаде не сидел никто, кроме тебя. Из-за тебя и Полу с Логаном пришлось.

— Раз мой соперник из императорского рода, приходится хотя бы стараться.

На эту шпильку в свой адрес Лиану было что сказать. Ведь из них двоих благоволение императора склонялось в одну сторону — и решительно.

И всё же Педжин был не так уж неправ.

В имперском военном училище род не значил ровным счётом ничего, но за стенами училища род становился в полицейской жизни всем.

Друзья, что в училище вместе смеялись и шумели, за его стенами строго делились по старшинству родов. Но так было заведено, и потому в курсантские годы все были просто однокашниками и без всяких церемоний выказывали друг другу и любовь, и ненависть.

Выйдя из училища и оглядываясь назад, за те незрелые чувства и поступки, ими вызванные, было стыдно — и одновременно по ним тосковалось.

Тосковать по стыду почти невозможно, но чувство юности делало эту невозможность возможной.

Тут же Педжин обнаружил в газете, которую дал Лиан, вложенный листок. На нём было указано место.

«Монастырь Ностер, ящик № 35».

— А, ящик, — пробормотал Педжин и усмехнулся.

Сколько бы Педжин ни искал через своих людей, где похоронены прежний глава дома Рунос с супругой, узнать не удавалось.

Да и вообще нигде не находилось человека, который бы их хоронил.

Пусть бы их зарыли, как всех прочих преступников, — не могло быть, чтобы от тел таких людей, как глава дома Рунос с женой, не осталось никакого следа.

Педжин ещё раз перечитал невероятную строку на листке, который дал Лиан.

«Тела, найденные под обрывом, подобраны и сожжены».

Так, ища и ища, он узнал, что всегда ласковый брат — Миллер Диеус — сбросил тела прежнего главы дома Рунос и его супруги с обрыва.