Госпожа Ив, гостившая в доме Педжина, узнав, что явилась Хайди, видно, изрядно донимала Эйприл.

Бальное платье и платье для приёма гостей в доме различались только пышностью.

На домашнем платье не было ни вышивки, ни камней. Оттого ткань выступала на первый план, и из материи просто хорошей ничего заметного не выходило.

Бледно-жёлтое платье, в котором вышла Эйприл, было в лад с её сияющими волосами, а коса, спущенная на одно плечо, была убрана лентой из той же ткани и чистым хрусталём.

Педжин встал перед Эйприл и сказал:

— Скоро приду и займу тебя, так что кончай капризничать.

Эйприл и без того была не в духе оттого, что Педжин всё время заставлял её лежать, и теперь покосилась на него.

От этого взгляда Педжин вздохнул и спросил:

— Чего тебе хочется?

— Хочу выйти на улицу.

— Выйдешь, пройдёшь пару шагов и опять скажешь, что голова болит.

— Тебе не скажу. Поболит — сама справлюсь.

— В торговлю тебе нельзя. Совсем не умеешь торговаться.

Сказав это, Педжин обхватил Эйприл одной рукой и обернулся к Хайди:

— Я отведу её в комнату и вернусь.

— Хорошо, а я тогда поеду.

— Я сейчас выйду и провожу вас.

— Нет, не нужно.

Хайди простилась улыбкой, а Педжин с Эйприл ушли в спальню.

Хайди допила остатки чая, невольно усмехнулась и пробормотала себе под нос:

— Ему, значит, просто что-то нужно?

Может, Педжину и вправду, как говорил муж, что-то было нужно. Но с той нежностью, которую он к ней питал, это никак не было связано.

Эйприл, пришедшая за Педжином, на миг встретилась с Хайди взглядом и отвернулась, будто та её вовсе не занимает.

Презрение, которое она к ней выказывала, было прежним; другим был взгляд Педжина, уговаривавшего Эйприл, которой хотелось на улицу.

Хайди вспомнила глаза Педжина, который, вцепившись в её подол, целыми днями ходил за ней и тараторил обо всём, что случилось за день.

Он был ребёнком, и она считала, что это просто мальчишество.

И тогда, когда она, униженная Эйприл, пряталась и плакала, а он протянул ей маленький цветок, присел рядом на корточки и заглядывал ей в лицо. И тогда, когда, отплывая с правого острова, он ей одной ухмыльнулся — мол, не тревожьтесь.

Педжин Диеус искренне любил Хайди.

Это был тот самый взгляд.

Взгляд той поры, когда любовь погубила у Педжина Диеуса всё.

Хайди поднялась.

Миллер смотрел на дело неверно, но и тогда, когда он загонял род Рунос в гибель, и теперь его расчёт был ясен.

Он посеял в душе Эйприл тревогу и щедро её питал.

Как когда-то посеял под поместьем Рунос семя того тумана и обрушил этот род.

* * *

Эйприл всё-таки утащили в комнату, и она недовольно косилась на Педжина.

— Кто это из-за лёгкого сотрясения так осторожничает?

— Такие слабенькие, как ты.

— Где ты на правом острове видел слабых?

Тут Эйприл была права. Педжин и сам крайне осторожничал с её состоянием, но, если бы увезти её в империю, она оказалась бы там среди прочих скорее здоровой.

Семь лет она держалась, по сути, на одной картошке с яйцами; и то, что она, пусть и с помощью красителя, невредимой выдерживала туман, было возможно лишь оттого, что ей досталась особенная крепость людей правого острова.

Умом Педжин это понимал, но сердце не принимало. В его глазах Эйприл по-прежнему была до крайности хрупкой.

Педжин взял руку сидевшей на кровати Эйприл. Когда они встретились на берегу озера, пальцы у неё были белые как мел, а теперь, оттого что два дня под его присмотром она хорошо ела и отдыхала, до самых кончиков разлился персиковый румянец.

Убедившись в этом, Педжин усмехнулся над собственной глупостью:

— И правда, ты, честно говоря, здоровая.

— Конечно.

— Похоже, это просто мне не хочется. Чтобы ты выходила.

Педжин перебирал кончики её пальцев и продолжил:

— Если ты будешь только у меня дома, не выйдет так, что ты где-нибудь… вернёшься вот в таком виде.

Эйприл смотрела, как Педжин трёт кончики её пальцев своими.

Ощущение было странное, но, поскольку ничего особенного он вроде бы не делал, остановить его она не могла.

Педжин, сам того не замечая, увлёкся её пальцами. Беда была в том, что ей это было и не противно.

Эйприл заговорила:

— Выходит, не ты должен меня занимать, а я тебя.

— Так, пожалуй, чуть точнее.

Согласившись с этим, Педжин ответил и наконец сообразил, что слишком уж вцепился в руку Эйприл; он медленно опустил её на постель.

Тогда Эйприл повела глазами, глядя то на свою руку, то на Педжина.

От этого просящего взгляда Педжин нахмурился и спросил:

— Не отпускать?

— Да…

Видно, эта лёгкая щекотка ей нравилась — Эйприл кивнула.

Педжин сам не заметил, как улыбнулся, снова взял её руку и медленно провёл ею по своей щеке.

Взгляд Эйприл следовал за его движением — за тем, как её рука касается его лица.

Она смотрела, как пальцы касаются уголков глаз, носа, губ. И как незаметно они медленно спускаются к шее, к груди.

Иногда Эйприл не могла смотреть прямо и часто моргала, но до самого конца ни разу не отвернулась совсем.

Когда Педжин на середине отпустил её руку, Эйприл стала гладить там, где хотела сама. А когда она одной рукой расстегнула пуговицу и повела глазами, Педжин снял рубашку и упёрся рукой рядом с ней.

Не сводя глаз с приближающихся губ Педжина, Эйприл спросила:

— Врач разрешил?

— Со вчерашнего дня разрешил.

— До чего же ты осторожен.

— Это самая малость совести.

Педжин рассмеялся и, подхватив рукой спину Эйприл, которая от его движения откидывалась назад, медленно уложил её и продолжил:

— На самом деле тебе не так уж и плохо.

— Да, тело моё — уж я-то знаю лучше.

Эйприл легла на кровать совсем, и обе её руки и густые золотые волосы разметались по белой, до крайности мягкой простыне.

Увидев, как дрожат глаза напряжённой Эйприл, Педжин сбавил темп, который было ускорился.

А Эйприл, наоборот, попеняла ему за то, что он её томит:

— Я знаю, что ты нетерпелив. Давай уже быстрее.

— А что мне делать, я же под тебя подстраиваюсь.

— Я тебе что, стакан? Не разобьюсь.

На её упрёк уголок губ Педжина пополз вверх, и он с усмешкой спросил:

— А вкус у тебя какой? Тебе сволочи нравятся?

— Да. А ты, гляжу, себя хорошо знаешь.

— Из всех, кому я нравился, ни одна не бесила так, как ты.

Они по-прежнему пререкались, и Педжин, который, что ни говори, её слушался, быстро показал свой нрав: одержимо стиснул её ногу и потянул к себе.

Он вернулся к тому Педжину Диеусу, которого знала Эйприл, — своевольный, но до ненужного чуткий. Что ей нравится и чего она не выносит, он улавливал быстрее, чем она сама. А что в постели это может значить одно и то же, Эйприл узнала сегодня впервые.

Недостаток был один: платья ему было не жаль, и он его испортил, — что вполне отвечало молодому господину, выросшему, ни о чём не жалея.