Педжин посмотрел на руку Эйприл, теперь совсем замершую, а потом, склонив голову, встретился взглядом с её глазами, устремлёнными в пол.

— Мне казалось, что немного есть. На балу, когда лежала в снегу.

— Зачем ты это выпытываешь?

— Любопытно. Просто ли это лёгкая симпатия, или же настолько, что ради меня ты можешь что-то сделать.

Педжин думал, что хорошо бы, если бы она к нему совсем охладела.

Думал, что должен стать существом настолько никчёмным, чтобы, принимая какое-нибудь решение, она сперва взвешивала всё на свете, а его — в последнюю очередь.

Ведь между ним и ней всё равно не будет никакого будущего.

И вместе с тем, с другой стороны, ему хотелось остаться в уголке её сердца. Пусть совсем чуть-чуть.

— Ну так что, насколько?

От его настойчивых расспросов Эйприл, напротив, стала невозмутимой.

Закончив перевязку, она взяла за подбородок склонившегося и глядевшего ей в глаза Педжина и подняла его лицо прямо.

Педжин пристально смотрел на неё.

Эйприл сказала:

— Одно я могу сказать наверняка.

— Что?

— Не ты, но когда-нибудь у меня, может, и появится любимый человек. Только для меня это не так уж важно.

Глава дома Рунос и его супруга, а также госпожа Рунос-старшая, которых помнил Педжин, — все обладали схожим нравом.

Непреклонны.

Все они как один были твёрды и нелегко сгибались.

Это было главной чертой Эйприл и в тот миг, когда она делала первые шаги, и когда училась танцевать вместе с Педжином, и когда её жених нарушил уговор и совершил измену.

Эйприл продолжила:

— Род Диеус опозорил Рунос. Я отомщу так, как только смогу. А мои чувства — любовь ли, ненависть, тоска — не имеют к этому никакого отношения.

Оттого что он знал её нрав, теперешние слова Эйприл были ему понятны. Это были слова, какие она вполне могла сказать.

Но Педжин сказал:

— Жизнь тебе даётся один раз. Ты ведь и сама знаешь, в каком состоянии владения. Положим, по невероятному, редкому везению ты вернёшь владениям Рунос былую славу. Так к тому времени твой век уже подойдёт к концу. Что в этом за радость?

Понимая, что уговаривает её вопреки её нраву, Педжин думал, что Эйприл разгневается.

Но она, вопреки ожиданиям, рассмеялась. Смех был как пламя.

Она сказала:

— Педжин, родителей казнили у меня на глазах.

Педжин замер.

— Придёт ли в оставшейся мне жизни хоть один миг, хоть один день, где без этой памяти будет одна лишь радость?

— …

— А если бы и пришёл — я, кажется, себя бы не простила.

Педжин впервые сейчас почувствовал, будто вновь встретился с Эйприл Рунос.

Он всё это время, с первой встречи этой зимой, думал, что Эйприл Рунос, которую он помнил, исчезла.

Но она всегда была той самой Эйприл Рунос, которую он помнил.

По сути своей холодной, усвоившей справедливость — и это усвоенное порой проступало нежностью.

Той, что была ненавистна без причины ненавидеть, мила без единой милой чёрточки, под чьи чувства его собственные ненароком подстраивались.

Той самой Эйприл Рунос из детских дней.

Педжин, поняв, что она не из тех, кем легко управляет какая-то там любовь, наоборот, успокоился. И потому тоже засмеялся вслед за ней.

Эйприл, чей огромный гнев вырвался смехом, когда Педжин рассмеялся, вдруг почувствовала себя так, будто с головой окунулась в озёрную воду. Гнев остыл на удивление быстро.

— Чего смеёшься?

— И отчего же я так тебя ненавидел. В детстве.

— Так ведь.

— Оттого, наверное, что ты на меня не смотрела? Как жалкий мальчишка.

— …

— Ну вот.

Педжин поднял голову.

Он оставил намерение рассказать о тумане, о ведьме.

Эйприл была из тех, кто, узнав правду о тумане, тут же кинулся бы на фабрику.

А тогда ему пришлось бы её убить.

Иного выхода тут не было. Даже если бы её любовь к своему роду превзошла всё и она закрыла бы глаза на тайну тумана, для Педжина это стало бы проблемой.

Ведь это значило бы навесить ещё один груз на ногу той, кто и без того не чувствует в жизни радости.

Педжин сказал Эйприл:

— Если род Рунос снова спустит на воду торговые суда, насколько мы сможем вырваться из-под влияния империи?

— …

— Это просто вопрос. Вопрос, который надо выслушать здесь и который мы оба должны забыть.

От жути у Эйприл будто вздыбились все волоски на теле.

— Ты имперский полицейский. Если то, что ты сейчас сказал, я передам кому-нибудь другому…

— Да, из империи кто-нибудь явится меня убить. Но ты ведь не скажешь.

— Оттого что думаешь, будто у меня к тебе есть чувства?

Когда Эйприл спросила, Педжин усмехнулся и покачал головой:

— Оттого что ты понимаешь: раз я сейчас это говорю, значит, помогу роду Рунос. Из нужды.

— …

— Оттого что тобой любовь не управляет. В отличие от меня.

Эйприл с растерянным лицом смотрела на бледное лицо Педжина.

Педжин продолжил:

— Скажи, что нужно для похорон.

— Цветы. Очень много цветов. Но порты все принадлежат герцогскому дому. У меня нет способа ввезти столько цветов.

— Я привезу. На свои деньги.

— Ты-то зачем?

— А взамен ты спусти на воду торговые суда. Непременно. Чтобы можно было привозить продовольствие.

— Продовольствие?

— Да. Чтобы, если империя совсем оборвёт связи с правым островом и мы окажемся в изоляции, мы всё равно смогли выжить.

— Ты.

Эйприл с застывшим лицом спросила:

— Ты сейчас думаешь, что мы в изоляции?

Педжин посмотрел Эйприл в глаза. И медленно кивнул:

— Да. Так и думаю.

— …

— И думаю, что так уже довольно давно.

— …

— Если из империи прекратятся поставки продовольствия, богатым-то ничего, а простой люд по большей части умрёт с голоду.

Когда она услышала голос Педжина, говорившего это.

Эйприл думала прямо противоположное тому, что думал Педжин.

Того мальчика, которого она знала, — облика Педжина Диеуса — теперь не осталось вовсе.

Красивое лицо осталось прежним, но человек сильно переменился.

Эйприл какое-то время смотрела на Педжина, говорившего это с собственной жизнью на кону, а потом заговорила:

— Ты сильно изменился.

— А я думал прямо наоборот. Что ты всё такая же, как прежде.

— Так ведь.

Эйприл кивнула и сказала:

— Ты рос, встречая множество людей и вбирая множество влияний.

— И то верно. И это, пожалуй, есть.

Когда складывается характер человека, каждый прожитый миг, надо думать, рисует свой узор поверх изначальной основы, но у Эйприл таких мигов было немного.

Самое страшное потрясение её жизни, напротив, лишь сделало её изначальный характер ещё твёрже.

Наговорившись вдоволь, они какое-то время молчали.

В чайнике неспешно настоялся чай, и Эйприл умелой рукой разлила его по чашкам — Педжину и себе.

Педжин сказал:

— Сидим на полу — прямо будто в дочки-матери играем.

— А, я и тебя пару раз брала в игру… Какую же роль я тебе давала?

— Собачку. Если повезёт — знатную даму.

На мгновенный ответ Педжина Эйприл рассмеялась.

Педжин промочил горло чаем и попенял:

— Тебе смешно? А мне-то как было стыдно.

— А почему «если повезёт — знатной дамой»?

— Ей хотя бы говорить дозволялось. А собачка заговорит — тут же одёрнут.

На эти ворчливые слова Педжина Эйприл, вспоминая детство, долго смеялась. Было чувство, будто смехом она через силу вытягивает себя из того упадка сил, что дошёл до самого дна.

Эйприл сказала:

— Если подумать, мы ведь были, по-своему… друзьями.

— Признавать не хочется, но к дружбе это близко.

Ведь большего им всё равно и не было дозволено.

А дружба — это всё-таки немало.

Это по-своему неплохо, — подумали оба.

◆ ◇ ◆ ◇ ◆

Спасибо, что дочитали!

Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/osobnyak-zhdyot-vesnu-941cac

Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab