Немного погодя карета прибыла на зимний рынок.

Сойдя с кареты, Эйприл замялась при виде рынка, где было чересчур много народу.

— Как бы из-за меня не поднялась суматоха.

— Половина из них — имперцы, приехавшие как туристы. Тут будет получше, чем на других рынках.

— Вот как?

На эти слова Эйприл, отчасти успокоившись, снова оглядела рынок.

Зимний рынок, где рядами стояли уютные лавочки, вызывал восхищение уже с входа. По всей улице густо разливался аромат корицы от подогретого вина.

Педжин спросил:

— Что будешь пить для начала?

— Виски.

— Житель правого острова, вне всякого сомнения.

Отозвавшись, Педжин купил ей, как она и хотела, стакан виски, а себе стакан тёплого вина. И, пока она пила виски, стоял с вином в руке и ждал.

Эйприл спросила:

— Ты его не пьёшь?

— Жду — ты ведь, кажется, попросишь глоток.

На его слова Эйприл невольно улыбнулась.

Эйприл протянула руку, приняла поданное Педжином вино и сделала глоток.

Горьковато-сладкий напиток скользнул в горло, оставив во рту аромат. Это был вкус, даривший всю полноту зимы.

— Вкусно.

Сказав это, Эйприл вернула стакан, и Педжин тут же залпом осушил напиток. А потом, вернув стакан лавочнику, дождался, пока Эйприл допьёт виски, и сосредоточился на запахе масла, доносившемся с рынка.

А потом отлучился, купил свежеиспечённого хлеба и вернулся.

Когда Педжин отломил кусок хлеба и протянул, Эйприл, смутившись от непривычности, приняла его.

Видно, есть что-то на улице было ей странно, но поднимавшийся клубами пар и аромат масла были соблазном, которому трудно противиться.

Эйприл отправила в рот хлеб, полученный от Педжина.

Было так вкусно, что вырывался смех и менялось само её настроение. Аромат виски и свежий хлеб сочетались как нельзя лучше.

— Пойдём.

Педжин двинулся первым, и Эйприл пошла следом за ним.

Деревья, укрытые снежными кристаллами, ослепительно сверкали, и, скажи ей кто, что где-то среди этого льда прячутся феи, она бы, кажется, и не удивилась.

Как и сказал Педжин, чужеземцев было очень много, и людей, которые при виде Эйприл ахали бы, зовя её ведьмой, вовсе не было видно.

— Может, оттого, что чужеземцев много, но и жители герцогства, глядя на меня, не пугаются.

На слова Эйприл Педжин спросил о том, что давно его занимало:

— Ты не думала уехать пожить за границу? Хоть в империю.

— Как я буду жить за границей? Поместье Рунос ведь здесь.

— А владения — продать.

На слова Педжина Эйприл остановилась.

У неё было лицо человека, который и вправду впервые в жизни слышит такое.

— Продать владения?

— Многие ведь продают. И дворян, что уехали в империю, уже немало.

— Вот как. Я и не знала — вести до меня не доходили, — ответила Эйприл, кивнув.

Хлеб был вкусным, но и поглазеть было на что, и попробовать хотелось многого, так что оставшийся хлеб она держала в руке, — и Педжин доел то, что было у него, а потом прикончил и оставленный Эйприл виски.

Эйприл с удивлением смотрела на Педжина, как ни в чём не бывало доедавшего за ней остатки, и пробормотала:

— Ты в детстве разве не был ужасно привередливым и чистоплотным?

— И сейчас такой. Это отдельно от того, что я хорошо ем.

— В моей памяти ты точно был малоежкой… Да что вообще случилось в этом военном училище? Вы там что, как муравьи?

— Муравьи хоть маленькие. А там и без того собраны здоровяки.

— Так много едят?

— На младших курсах живут строго по шестеро в комнате. Если один провинится, все шестеро непременно получают общее наказание. И вот однажды один парень, чтобы встретиться с девушкой, сбежал из училища и заработал самую суровую кару училища.

— Его побили?

— Оставили голодным. Уж лучше бы побили.

— Детей морить голодом? Это уж слишком.

Когда Эйприл посуровела лицом, Педжин, напротив, растерялся:

— Я же для смеху рассказывал.

— И что смешного в рассказе о том, как морили голодом детей?

— Он же устроил побег, чтобы к девушке сбегать. Не такие уж они и дети.

— Раз в том возрасте, что их надо оберегать в школе, значит, дети.

— И то. Ты ведь опекаешь двоих, что сбежали с фабрики.

Педжин лишь теперь понял слова Эйприл и кивнул.

Она по-прежнему следовала законам того времени, которое знала. Заставлять детей работать на фабрике для Эйприл Рунос было решительно неразумно.

Педжин продолжил рассказ:

— Так вот, в час трапезы нам, шестерым, не позволили идти в столовую, и мы мыли спортзал. И там мы нашли заплесневелый хлеб…

— Съели?

— Само собой, съели. И, что удивительно, ни один не заболел. Видно, и плесень переварили. Так или иначе, тогда мы съели это с таким аппетитом, что и после выпуска спорили — не по вкусу ли нам, часом, плесень.

Оттого что Эйприл, никогда не ходившая в школу, находила рассказы о военном училище занятными, Педжин выкладывал ей истории, которые они с друзьями при встречах пересказывали, как заученный репертуар.

А тем временем Эйприл накупила на зимнем рынке всякой всячины.

Заводные деревянные резные куклы, разноцветные блестящие стеклянные поделки, подсвечники невиданной в герцогстве формы и прочее.

Эйприл записывала на бумаге вещи и имена людей — по одному. Похоже, она задумала одарить всех, кого знала.

Педжин спросил:

— А тебе?

— Всё это и есть моё. Я ведь дарю подарки, потому что мне самой хочется дарить.

Сказав так, Эйприл под конец принялась осматривать кашпо в виде велосипеда — долю Педжина, чтобы поставить в саду.

Педжину оно приглянулось умеренно, а Эйприл ещё долго осматривала его — нет ли где трещины.

Она думала, что взгляды большинства смотрящих на неё людей — это страх и гнев перед ведьмой, и потому, даже чувствуя взгляды, не оборачивалась.

И потому Педжин сказал ей вместо этого:

— Торговцы смотрят на тебя.

— Да, скажи им потерпеть немного, мы скоро уйдём.

— Нет, взгляд не такой.

На эти его слова Эйприл лишь теперь повернула голову и посмотрела.

Как и сказал Педжин, торговцы герцогства смотрели на неё с лицами, будто хотели что-то сказать.

А когда взгляды встретились, торговцы наконец стали подходить один за другим:

— Госпожа Эйприл, вы, верно, не помните, но я работал вместе с главой дома Рунос.

— И я. Всё в заботах о жизни, так и не отплатил за добро…

Не будет преувеличением сказать, что этот рынок и возник благодаря плаваниям торговых судов рода Рунос. Среди торговцев рынка было немало тех, кто получал помощь от рода Рунос.

Эйприл, поздоровавшись с этими торговцами и коротко перемолвившись с ними, направилась к карете.

Погрузив на телегу купленные Эйприл вещи, Педжин и Эйприл вернулись и сели в карету.

Вскоре карета отправилась к поместью Рунос.

Хороших людей было больше, чем она думала. Настолько, что ей даже подумалось, будто хороших, быть может, и больше, чем дурных.

Может, оттого Эйприл и почувствовала, что отяжелевшая после рассказа Джеффа голова немного полегчала.

Эйприл обернулась к Педжину:

— Педжин.

— Что.

— Доход отсюда сейчас забирает Миллер, верно?

— Да, — спокойно ответил Педжин.

Больше он ничего не сказал, но Эйприл смутно поняла, зачем Педжин привёл её сюда.

Изначально зимний рынок был во владениях Рунос, а потому и доход с этого рынка забирал род Рунос. Но, когда во владениях Рунос стало невозможно жить, рынок переместился и превратился в предприятие герцогства.

Миллер, чтобы торговцы не перенесли рынок обратно, даже если заточение Эйприл кончится, построил торговые ряды и проложил к зимнему рынку железную дорогу.

Чтобы множеству людей было удобно переправляться через реку, он расширил и мост. Не иначе как это место приносило соответствующий, огромный доход.

Эйприл, повернув голову к окну, сказала:

— Хочу отнять это обратно.

— Не выйдет. Да как бы ты это провернула?

Так попенял Педжин. Раз рядом был слушавший кучер, ответ был само собой разумеющимся.

Педжин привёл меня сюда явно не случайно, — подумала Эйприл.

Он и вправду желал, чтобы у неё всё сложилось хорошо.