— Кое-что?

На переспрос Миллера Джефф ответил:

— На заводах, где добывают топливо, люди умирали один за другим.

— …

— А поскольку это топливо залегает и во владениях Рунос, вы сказали, что, если разрыв помолвки не примут, вы перенесёте эти заводы и отстроите их на юге владений Рунос.

— Кто это говорит?

— И глава дома Рунос с супругой, вместо того чтобы выбрать одно из двух, решили убить Ваше Высочество.

На его слова Миллер стиснул зубы так, что они скрипнули.

Джефф выплеснул на землю чай, который на прохладном воздухе быстро остыл, сколько ни разводи огня, налил себе новый и продолжил:

— Пока девочка не отбыла наказание до конца, приходилось молчать. Неизвестно ведь, что ещё на неё свалят. Но теперь — даже если этот ребёнок и вправду был причастен к покушению на Ваше Высочество — весь срок вышел, и она свободна, а Вашему Высочеству пришла пора платить за содеянное. И если вы всё же… не дадите ей свободы, я больше молчать не стану.

Миллер больше не улыбался, а Джефф оставил горячий чай нетронутым и ушёл.

* * *

Он не стал мешать жене, которая наконец-то с удовольствием болтала с подругами, и один поспешил в центральный банк.

Как ни думай, единственным способом спасти племянницу прямо сейчас было заплатить. Он хотел сперва своими глазами увидеть, какова сумма, и попробовать сбить её как можно ниже.

И вот, добравшись до центрального банка, он как раз заметил человека, выходившего оттуда. Это был Ренальд Кей, распоряжавшийся имуществом герцогского дома.

Увидев Джеффа впервые за долгое время, тот вытаращил глаза.

— Джеффри! Что случилось? Как это вы вышли из дому?

Они окончили одну школу, и Ренальд, безмерно обрадовавшись, обнял Джеффа и спросил это, а Джефф обнял его в ответ, похлопал по спине и сказал:

— Ренальд, кстати вас встретил. У меня есть вопрос насчёт денег.

— А, если речь о плате за газ, то я как раз внёс её и выхожу.

От такого лёгкого ответа, какого он и вообразить не мог, Джефф замер.

— Что… что вы сказали?

— Молодой господин Педжин уладил это из своего доверительного фонда. Пока что.

— С чего бы Диеусам… решать беду моей племянницы?

Когда Джефф спросил это с подозрением, Ренальд не нашёлся что ответить и только улыбнулся.

Джефф тут же покачал головой и продолжил:

— Не может быть, чтобы Диеус помог Эйприл от доброты душевной.

— Ведь молодой господин Педжин уже вёл по этому делу расследование через Особое следственное управление, не так ли? Тогда пришли к выводу, что газовая труба была перерезана, — а тут вдруг такой огромный счёт… Проклятая газовая компания готовит иск, вот он, похоже, и решил, что сейчас единственный выход — заплатить.

— Так вот я и спрашиваю: почему за это платит Диеус?

— Не просто Диеус, а именно молодой господин Педжин Диеус.

— Да он… пусть у мальчишки и есть фонд, но сколько там может быть, чтобы покрыть такие деньги?

— А, у молодого господина, оказывается, есть дар к вложениям. Да и вообще — разве размах экономики здесь, в герцогстве, и в империи одинаков? Такую сумму он вполне может себе позволить.

От слов Ренальда, которыми тот словно успокаивал, лицо Джеффа, наоборот, побледнело.

— Настолько велика разница?..

— Простите?

— Я о размахе экономики правого и левого островов.

— А. Да. Настолько. Если сравнивать… как между родителями и ребёнком, который получает от них на карманные расходы.

Джефф сам не заметил, как крепко зажмурился.

Семь лет назад, пока держался род Рунос, разница не была такой.

До того, как род Рунос по сути распался и все морские пути отошли империи.

Как бы то ни было, даже если у Педжина оказалось больше состояния, чем думалось, счёт, выставленный этим мошенником-газовщиком, был велик. Не настолько, чтобы разориться, но кусок отрывался изрядный. Джефф по-прежнему не понимал, зачем тот заплатил. Это вызывало подозрение.

Тут Ренальд кивнул подбородком в сторону служащей, встречавшей у дверей посетителей.

— Подойдите к ней. Сейчас она ведёт банковские дела рода Рунос.

— Она же и не банковская служащая.

— Да, но она Бирта.

— Человек из рода Бирта — и не банковский служащий?

Что же случилось за эти семь лет? — Джефф был сбит с толку, и Ренальд любезно объяснил ему всё, что произошло.

Теперь Джефф понял и тяжело кивнул.

Он поблагодарил Ренальда, который щедро поделился с ним всем, что знал. Ренальд сказал, что надо бы вскорости выпить, оставил свой адрес и ушёл, а Джефф медленно подошёл к Милле Бирте.

— Госпожа Бирта?

— Да?

— Меня зовут Джефф Мэроу.

— А! Вы супруг госпожи Эленоа Мэроу?

— Да, верно.

Джефф кивнул и тут же спросил своим особенным учтивым голосом:

— Мне бы хотелось, чтобы моим имуществом распоряжались вы, госпожа Бирта. Вы заняты?

От его вопроса у Милле округлились глаза, и тут сзади послышался женский голос:

— И моё имущество тоже вам доверю.

— Го-госпожа Мэроу!

Услышав голос Эленоа Мэроу, вошедшей в поисках мужа, трое-четверо банковских служащих поднялись со своих мест. Для центрального банка это означало, что дальше тянуть с местом для Милле Бирты уже нельзя.

* * *

Узнав, что Педжин заплатил за неё, Эйприл долго молчала.

Ещё когда он велел возвращаться не в полицейское управление герцогства, а в «поместье Рунос», этот мужчина, верно, уже собирался уладить платёж за неё.

Почему же он не сказал раньше? — подумала было она, но тут же сама нашла ответ. Услышь Эйприл, что за неё собираются платить, она тут же рассердилась бы и отказалась. И он это знал.

Когда карета вернулась к поместью, Эйприл всё не выходила из неё, погрузившись в раздумья, и ждавший её Бауман осторожно сказал:

— Барышня.

— А?

Эйприл повернула к нему голову, и Бауман сказал:

— Как ни думаю, к молодому господину Педжину у меня одна благодарность.

— …

— Деньги, что сейчас у вас, — это ведь основной капитал. Деньги, которыми надо поднять род Рунос. Какими бы то ни было средствами.

— Это и я понимаю. И как это великодушно. И всё-таки просто…

Эйприл глубоко вздохнула, подняла голову и перевела взгляд в пустоту.

— Ох, всё не так, как думалось. Мир этот.

— Вот как?

— И всё же сейчас не худо. Тогда мне надо было беречь одну себя, оттого и страха не было.

Эйприл смотрела вслед двум детям, которые с криками, что раз она вернулась, надо приготовить что-нибудь вкусное, убежали на кухню, и пробормотала:

— А теперь передо мной мелькают лица людей, и я всё больше делаюсь трусихой.

Бауман с теплом смотрел в лицо бормочущей это Эйприл. Она говорила, что стала трусихой, а в его глазах на всём белом свете не было человека храбрее.

Эйприл бодро вздохнула полной грудью, сошла с кареты и сказала:

— Надо поскорее вернуть долг. Готовить придётся многое.

— Да, понимаю, но для начала отдохните.

— Мне сейчас же надо кое-куда…

— Всего три дня отдохните. Умоляю. Это просьба старика.

— Хорошо…

Бауман сознавал, что всё чаще ворчит на Эйприл, но поделать ничего не мог.

Оставь её без присмотра — она в два счёта загубила бы своё здоровье. Семь лет в изоляции с самого отрочества сделали её в чём-то своевольной.

Захочется голодать — голодала до головокружения; захочется спать — спала вволю, а если находилось дело, какое хотелось сделать, не возвращалась в спальню вовсе.

В конце концов, после ворчания Баумана, Эйприл решила вернуться в спальню и принять ванну.