— Кто услышит — подумает, я где-то не там трогаю. Щёку трогаю, щёку. У тебя-то и щека мягкая.

— Ты и грудь трогал.

— Так это я щёку искал и промахнулся.

— Ух ты, щёку на груди искал и промахнулся?

— Твоя щека оказалась куда выше, чем я думал, вот я и не так рассчитал высоту.

— Разве с человеком такое бывает? Не бывает же.

В темноте эти двое, если сказать дурно, сделались бесстыдны, а если хорошо — осмелели.

Они всё пререкались, но рука Педжина обвивала талию Эйприл, чтобы та не исчезла из радиуса, в котором он мог чувствовать её тепло, и Эйприл тоже не особо пыталась высвободиться из этой руки.

Они продолжали препираться в темноте, а потом Педжин не выдержал и открыл дверь — и время этих двоих закончилось.

Солнце уже поднялось настолько, что они ясно различали лица друг друга.

Лишь выйдя наружу, Эйприл смогла отчасти понять, как сильно Педжин сдерживал себя там, в темноте.

Педжин пробормотал, будто заклиная самого себя:

— Я на стороне брата. Ты права. Ни на миг не было иначе.

— Знаю.

— Я не на твоей стороне.

Эйприл, смотревшая на бормочущего себе под нос Педжина, усмехнулась, будто опешив, и сказала:

— Ты мне не нравишься. И всё же похоть возникает.

— Почему ты говоришь то, что должен был сказать я? Да и вообще, никакой похоти в тебе сейчас не видно. Может, ты просто хочешь разозлить моего брата.

— И это верно.

Эйприл кивнула и тут же спросила:

— У меня хоть такая причина есть, а ты-то почему?

— У меня чистая, неподдельная похоть. Разве не видно?

— Как ты смеешь прилеплять к этому слово «чистая»?

— Прилепил в самое подходящее место. Никаких чувств тут ведь нет.

— Ты же меня терпеть не можешь.

— Кроме этого — никаких.

Ответив так, Педжин оттолкнул Эйприл, но она, напротив, шагнула ещё ближе.

Педжин не мог заставить себя винить Эйприл и тихо пробормотал:

— Пни-ка меня, чтоб я в себя пришёл.

— Спасибо.

— Только не слишком силь…

Едва услышав «спасибо», Педжин торопливо попросил, но Эйприл уже что было силы пнула его по ноге.

Педжин осел на месте и застонал:

— Ох, голова кружится.

— Не притворяйся, вставай.

— Какое притворство. Ты слишком уж недооцениваешь свою силу.

Педжин раздражался, но то, что от боли он мигом пришёл в себя, было правдой.

Эйприл, которой, видно, было забавно его мучение, отвернулась и рассмеялась.

Педжин, хоть и ворчал, всё же подставил руку, чтобы её проводить.

Эйприл взяла его под руку и стала подниматься по лестнице.

У входа на второй этаж, где была её комната, Педжин попрощался:

— Спокойной ночи.

— Почему провожаешь только досюда?

— Ну, вон то расстояние ты и сама пройдёшь.

— Это к тому, чтоб ты был обходителен.

— Вот столько обходительности — и хватит.

Взгляды этих двоих, говоривших так, всё тянулись туда, куда каждому хотелось смотреть.

Большей частью на лицо, но и тело они с интересом оглядывали. Жар остывал непросто.

В конце концов Эйприл открыла рот:

— Просто… останься на ночь. В моей комнате.

— Не видишь, что я сейчас сдерживаюсь? Не подначивай.

— Наоборот, каждый получит лишь то, что ему нужно. За кого бы на свете мы ни вышли замуж и ни женились, друг с другом нам всё равно нельзя. Ведь глава дома Диеус будет против.

— Это верно.

— И я ни за что не потерплю, чтобы мой ребёнок оказался внебрачным. А потому даже в мыслях не держу заводить от тебя наследника.

— Само собой. Случись такое, госпожа Рунос-старшая уволокла бы меня за собой в могилу.

— Вот именно.

— Стало быть, каждый берёт лишь то, что ему нужно.

— Только сегодня. Да и делить постель нам захочется, поди, лишь сегодня?

— До того верно. Завтра утром тут же пожалеем и на всю жизнь сделаем вид, что ничего не было.

— Да, давай поклянёмся никогда об этом не заговаривать.

— Клянусь.

Едва договорив, оба, не разобрать, кто первый, вбежали в комнату Эйприл.

Педжин Диеус за всю свою жизнь ни разу не усомнился в своей силе воли. Кажется, если бы не эта коварная ведьма, ему бы и вовек не пришлось усомниться.

Эйприл двинулась было к шторам, чтобы занавесить окно, за которым уже вставало солнце, но рука Педжина, шедшего, глядя только вперёд, обвила её талию, и её тут же уволокло на кровать.

Уложенная на кровать Эйприл округлила глаза и сказала:

— Надо задёрнуть шторы.

— Зачем.

— Слишком светло же.

— Твоё единственное достоинство — лицо, зачем же затемнять…

Когда на его чересчур откровенные слова Эйприл посуровела лицом, Педжин торопливо сказал:

— Я оговорился. Не ты, а я. Моё единственное достоинство — лицо, вот что.

— Как бы не так. Твоё лицо не в моём вкусе — какое же это достоинство?

— Вот как? Стало быть, к мужчине не в твоём вкусе у тебя возникла похоть. Не знал, что у тебя такие своеобразные наклонности.

— Замолчи…

— Ага, и ты тоже.

Педжин так сказал, но взгляд его перешёл на грудь, к которой были прикованы все его нервы ещё раньше, и, похоже, было ему уже не до обычной болтовни.

Эйприл сказала:

— Сам к груди прикован, а меня оговариваешь, будто я щёку на груди ищу?

— А ведь и правда, у тебя есть ещё одно достоинство. Поздравляю.

За эти слова Педжин получил от Эйприл пощёчину, но, давно понимая, что заслужил её, ничуть не смутился и, как ему хотелось, наслаждался её телом всеми чувствами — глазами, руками, языком, носом.

Педжин вдруг замер. Едва он остановился, как красные глаза Эйприл посмотрели на него снизу вверх.

Вид Эйприл с распахнувшимся ночным платьем заморозил ему все мысли.

Солнечный свет лился в окно и освещал её лицо.

Эйприл как раз думала, не переходит ли озорство Педжина всякую меру, не мучает ли он её нарочно. А потом, когда на миг замерший Педжин поцеловал её в уголок глаза, Эйприл прикрыла глаза и оттолкнула его:

— Так не делай.

— А что значит «так»?

— Не делай так, чтобы мне становилось хорошо, говорю.

— Почему?

Он спросил это, зная причину, и Эйприл не ответила.

Педжин, пренебрегая её словами, снова принялся целовать Эйприл — то в щёку, то в шею. Он старался выведать, что ей нравится. Вина за то, что он её обманывает, напротив, делала его настойчивым.

Тут Педжин сказал:

— Погоди-ка.

Эйприл открыла наполовину увлажнённые слезами глаза — Педжин хмурился.

— Слышу звук кареты.

— Кареты? С чего бы?

Сюда никто не приезжал.

Эйприл, решив, что чужак с добрым делом здесь появиться не может, тоже поспешно приподнялась.

Похоже, и Педжин помрачнел от той же мысли. А может, и нет.

Даже глядя в сторону окна, он сжимал руку Эйприл, но, похоже, сам этого действия не сознавал.

Педжин кое-как накинул халат. А потом, прислонившись спиной к стене, выглянул в окно и поцокал языком:

— Карета рода Гранд.

— Рода Гранд? Им-то зачем сюда?

— Когда после бала едет карета из рода, где одни сыновья, причина может быть только одна — сватовство.

— Сватовство?

Эйприл с округлившимися глазами торопливо запахнула халат и поднялась.

Педжин обернулся к Эйприл и выругался.

Растрёпанные волосы, разрумянившееся лицо — это просто…

Мелькнула у него мысль, что такой её нельзя показывать посторонним, — но он тут же спохватился, что и сам-то он посторонний.