Какое-то время она силилась понять слова Миллера и, лишь уразумев их смысл, стиснула кулаки.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь… где их похоронили?

— Говорю же, ищут. Найду как можно скорее.

— Как… как можно не знать, где похоронили? Они ведь должны быть в каком-то монастыре. Что, монастырей тысячи? С тех пор как я послала письмо, прошла неделя — и до сих пор не выяснили?

— Не подгоняй. У меня нет причин ради тебя так торопиться.

— Это ты сделал так, что приходится торопиться. Их давно надо было похоронить во владениях Рунос. Это…

Эйприл готова была закричать и стискивала кулаки так, что, казалось, раздавит себе руки.

Она предполагала, что вышла какая-то заминка, но не думала, что о судьбе тел ничего не знают.

Миллер вздохнул, подошёл и сказал:

— Прости. До похорон я как-нибудь сделаю так, чтобы они упокоились во владениях Рунос.

— …

— Знаю, что ты мне не веришь. Но что поделаешь — сейчас придётся поверить.

Эйприл вся извелась, но понимала: он прав, сейчас она ничего не может.

Всё тело мелко дрожало, а когда она поняла, что выхода нет, силы разом её оставили.

Эйприл нехотя кивнула и, не в силах больше стоять, направилась к креслу. Сделав шаг, она пошатнулась, и Миллер поспешно схватил её за руку.

Эйприл отбила его руку и сказала:

— Не смей ко мне прикасаться.

— То есть дать тебе упасть?

— Да. Именно так.

— А вот не могу.

В Миллере, наоборот, взыграло упрямство, и, как она ни отдёргивалась, он всё держал её за руку.

Эйприл впилась в него взглядом и сказала:

— Я тебя ненавижу и буду ненавидеть впредь. Не порти мне мою ненависть.

— Скажи то же самое Педжину.

— Что?

— Счёт, который выставил Джона Тэвиш, ведь оплатил он?

— …

— Деньги Диеуса берёшь, а такой малой помощи принять не можешь?

Эйприл, не отвечая, впивалась в него взглядом, и, странное дело, в этом взгляде Миллер почувствовал непонятную тоску.

Это был взгляд, о котором он давно забыл. Взгляд презрения, что когда-то направлялся на Хайди.

Что теперь он направлен на него самого, было удивительно и забавно.

Хайди до сих пор не могла забыть такого презрения. Видно, человека порой завораживает и боль, — подумал он.

Этот её взгляд теперь не был ему неприятен. Должно быть, оттого, что он больше не был взглядом победительницы.

Эйприл снова отбила его руку, и на этот раз он отпустил.

Эйприл села в кресло и отпила чаю, поданного слугами герцогского дворца.

Она изо всех сил старалась не думать, что тела могут и не найтись. Такого не случится. Такого не должно случиться.

Ей было страшно, и хотелось просто отодвинуть действительность и дождаться похорон.

Но она сцепила дрожащие руки, прижала их к коленям и, обернувшись к Миллеру, спросила напрямик:

— Семь лет назад их и правда отправили в монастырь?

— А?

— Я спрашиваю: их вообще отправляли в монастырь?

Ещё до ответа она в упор смотрела ему в лицо.

Он сам не заметил, как отвёл глаза, и ответил:

— Да, отправили.

Глядя на его лицо, она вспомнила давно забытое.

Лгать он был не мастер. Оттого и притвориться, что любит её, не сумел.

То, что сейчас он лжёт, распознал бы и человек не слишком проницательный.

Руки Эйприл перестали дрожать.

Я его убью.

Миллера Диеуса.

Она собиралась своими руками его задушить.

У неё было чувство, что в глазах чернеет.

От мысли, что придётся возвращаться на семь лет назад и что-то отыскивать, перехватило дыхание.

Она сидела на месте, поглаживая грудь, пытаясь унять чувства, но гнев не унимался, а разгорался всё жарче.

Хотелось хоть выругаться на Миллера, но привычка давить чувства словно придавила и голос: не выходило ни слова.

Она подняла голову и снова посмотрела на Миллера.

В гостиной их только двое. Казалось, лучшего мгновения, чтобы напасть на него, больше не будет.

Она снова спросила Миллера:

— Спрошу ещё раз. Что ты приказал сделать с телами моих родителей семь лет назад?

— Я же и ищу потому, что не помню.

— Как такое можно не помнить!

Потеряв рассудок, Эйприл повысила голос.

Себя, неспособную швырнуть в Миллера даже эту чашку, что была у неё в руке, она находила мерзкой.

Он убил моих родителей и сделал так, что не найти даже тел, — а я всего-то… Чего мне жалко?..

От гнева и боли руки дрожали, и горячий чай выплеснулся через край. Заметив, как её рука мгновенно покраснела, Миллер поспешно принёс холодной воды и сказал:

— Хорошо. Прости. Я найду их любым способом. Только дай руку. Прошу.

Он знал, что она так просто руки не даст, и прибавил даже «прошу», но, как и ожидалось, она не выпустила чашку и руки ему не подала.

Тут дверь гостиной резко распахнулась.

Эйприл обернулась на дверь, увидела входящего Педжина и хоть немного, но расслабилась.

Миллер, будто это было как нельзя кстати, протянул Педжину кувшин с водой и сказал:

— Чай пролился. Погляди руку Эйприл.

— Зачем подавать такой горячий чай? Знаешь же её нрав.

На его ответ Эйприл опешила и сузила глаза.

Но, когда Педжин тут же протянул руку, требуя её, она покорно отдала ему ту самую руку, которую не давала Миллеру, сколько он ни просил.

Миллер перевёл взгляд на то, как Эйприл смотрит на Педжина.

На слова «нрав у неё такой» лицо у неё было сердитое, но это было и лицо человека, у которого хоть на миг появилась опора.

Педжин попросту опустил её руку в кувшин и обернулся к Миллеру:

— Что стоишь, зови врача.

— А, да. Сейчас позову.

Миллер согласился и тут же побежал за врачом. Когда он ушёл, Педжин спросил:

— Брат тебя разозлил?

— …

— Похоже, и говорить не хочется.

Вода была холодной, рука побелела; заметив это, Педжин поставил кувшин на пол, достал платок и вытер воду.

У Эйприл чувства придавили голос; она какое-то время смотрела на вышитый на платке герб Диеусов, а потом заговорила:

— Я потеряла родителей.

— …

— Снова…

Когда причина гнева ушла, её обволокло туманом.

В каком-то смысле гнев смыкался с волей к жизни, и, когда он остыл, остыло и желание жить.

Слова о том, что выживание — инстинкт, казались ложью. Уже семь лет Эйприл отказывалась от смерти рассудком.

У меня есть дело.

Я ещё не всё довела до конца.

Твердя это, она и тянула свою безрадостную жизнь.

— Эйприл?

Сознание на миг исчезло и вернулось.

— Эйприл!

И снова исчезло.

На руках у Педжина, который звал её по имени и, подхватив, побежал, Эйприл подумала, что хорошо бы, чтобы вот так всё и кончилось.