Миллер тоже наполнил свой стакан и первым его осушил.

Поставив стакан, он спросил Педжина:

— Эта женщина и правда ведьма?

— Где ты в этом мире видел ведьм?

— Иначе не объяснить. Я никогда не видел, чтобы ты так себя вёл.

— А что я делаю?

— Тебе всегда важнее всего был ты сам. Всю жизнь. А сейчас…

— И сейчас важнее всего я сам. Как всегда.

Педжин оборвал Миллера и продолжил:

— Я не делаю того, от чего мне будет вред.

— Да ты как раз этим и занят. Император велел полиции герцогства притащить Эйприл, так? А поехал и привёз её ты.

— Это Его Величество меня испытывал. Я повинился, и всё уладилось.

— Педжин, тебе нельзя устраивать даже такого. Ты ведь пришёлся императору по душе. Тебе и защищать герцогство.

— Не жди от меня слишком многого.

— Педжин.

— Брат, ты знаешь, как сильно я тебя люблю?

Миллер только теперь заметил, что, пока он не смотрел, Педжин уже осушил два стакана.

Внимание его перешло на то, что Педжин сейчас пьёт слишком быстро. Глядя на его руку, берущую стакан, Миллер ответил:

— Знаю.

— Вряд ли. Я за тебя и жизнь отдам. И впредь так будет.

— Да знаю я…

Миллер не мог позволить Педжину пить одному и тоже осушил стакан. Но угнаться за тем, как быстро пил Педжин, было решительно невозможно.

Странное дело: чем больше стаканов пустело, тем яснее делались глаза Педжина.

Миллер заново подумал о том, до чего красивы глаза повзрослевшего Педжина. Синие, как у него самого, — а у брата они ощущались совсем иначе. Бесконечно холодные, они походили на зиму.

Всю жизнь он принимал его любовь как должное. Как когда-то Педжин покинул этот остров, чтобы Миллеру не было неловко оттого, что они полюбили одну женщину, так он мог ради Миллера изменить и самое важное решение в жизни.

Но с тех пор как он вернулся из империи, каждое его решение вселяло в Миллера тревогу. А самой большой тревогой был его интерес к Эйприл Рунос.

Педжин наклонился к Миллеру и продолжил:

— Только для этого ты должен быть тем братом, которого я знаю. Тем, кто растил меня как собственного ребёнка, ласковым, охотно смеющимся, чтущим закон.

— …

— Тебе нельзя нарушать закон. Я полицейский. Любовь и охрана общественной справедливости — вещи разные.

— Звучит как угроза…

На это Педжин невольно усмехнулся:

— Не должно звучать как угроза. Кто не преступал, тот при виде полицейского ничего и не думает.

— Пожалуй.

— То-то же.

Отозвавшись так, Педжин снова осушил стакан.

После этого разговора Миллер вскоре расплылся в улыбке:

— На самом деле я спрашивал, чтобы тебя прощупать. На всякий случай.

— В каком смысле?

— Почему ты так добр к Эйприл, я на самом деле зна… Эй, погоди-ка.

Миллер в конце концов перехватил и придавил руку Педжина, который снова собрался налить и выпить.

— Хватит пить. Ты слишком быстро.

— Сам выставил выпивку, а теперь ещё и в скорость лезешь?

Педжин продолжил:

— Мне надо быстро уйти. Дел много.

— Знаю, что ты занят.

Миллер медленно продолжил:

— Говорят, ты выяснил, почему Эйприл в тумане ничего не делается?

От его слов Педжин остановил руку, которую пытался высвободить.

Миллер, наблюдая за его лицом, продолжил:

— Из империи приезжал человек и сообщил. Что ты теперь займёшься поисками этого.

— Это тебе сказали?

— Разумеется.

— Кто именно тебе сказал?

— Этого я сказать не могу.

— Брат.

— Да?

— И насколько ты в курсе?

Лицо Педжина застывало всё сильнее.

Миллер тем временем отобрал у него стакан, отодвинул его и сказал:

— Ничего особенного. Это и всё — что ответ найден. Эйприл ничего не говорит о красителе?

— Похоже, она не помнит.

— Быть не может… Или она собирается на этом торговать?

— Выгодное дело.

— Тут не о выгоде речь. Можно спасти людей, которые гибнут ни за что.

— А с чего это должна делать Эйприл?

— Надо, чтобы сделала. Это моя забота.

На эти слова Педжин усмехнулся и, откинувшись на спинку кресла, сказал:

— Ты, значит, не веришь? Что Эйприл мне нравится.

— Что ты говоришь, я же от беспокойства и устроил этот разговор.

— Насколько ты в курсе? Того, чем я занят.

На его вопрос Миллер пожал плечами:

— Немного знаю.

— Так насколько же?

— Ты сейчас собираешь у себя в управлении полицейских, которые не имперские и не герцогские.

На это Педжин на сей раз рассмеялся в голос, широко:

— Да, это и не тайна. Должны же быть у меня свои люди, верные одному мне.

— Вот-вот: как есть твои дела, так есть и мои. Ради того, чтобы защитить герцогство…

Педжину вдруг вспомнилось лицо дяди Эйприл Рунос, Джеффа Мэроу, который смотрел на него и гневался. Его ярость, когда он голосом, будто харкающим кровью, еле выговаривал имя «Диеус».

Эта ярость шла не просто оттого, что его брата покарали по закону. Глаза у Джеффа Мэроу были как у человека, который увидел нечто куда более низкое.

После этого оба пили не переставая. У каждого было что сказать, и, чтобы это скрыть, они пили ещё больше.

* * *

С наступлением апреля Эйприл захлопоталась без памяти.

Тем временем приезжал Джефф Мэроу: он, как выяснилось, восстанавливал в памяти всё о горах-близнецах, но, похоже, что-то путное вспомнит, только побывав там.

Эйприл обещала съездить к горам-близнецам после похорон.

Эйприл перестирала все скатерти для похорон и развешивала их, когда подбежала Ханна и спросила:

— Барышня! А молодой господин Педжин правда привезёт цветы?

— Да, он же обещал. С виду ненадёжный, а слово, как ни странно, держит.

— Знаете, молодой господин говорит, что иметь полицейского, который хорошо ладит с животными, — большая удача.

— Мне он то же самое говорил. Похоже, ему хочется всех людей на свете сделать полицейскими.

— Когда я стану полицейской, я буду защищать род Рунос.

— Это дело дружинников. Ты будешь охранять не какой-то один род, а всех жителей этого острова.

— Хм…

От этих слов Ханна крепко сжала губы, и Эйприл, отложив на время скатерть, повернулась к ней:

— Вижу, тебе это не нравится.

— Полицейский должен защищать и дурных людей?

— Да.

— И моего отца?

Ханна ненавидела родного отца сильнее, чем хозяина фабрики, у которого работала. Подробностей Эйприл не слышала, но, судя по словам Баумана, побывавшего у Ханны дома, то, что девочка выросла такой бойкой, было почти чудом.

И всё же кое-что в Ханне Эйприл по-прежнему тревожило.

Ханна носила в себе огромный гнев. Этот гнев, больше её самой, при малейшем случае рвался наружу.

Оттого Эйприл следила, чтобы Ханна время от времени могла свой гнев выплеснуть. Иначе однажды этот гнев обернулся бы лезвием и растерзал кого-нибудь.

— Мне трудно на это ответить. О полиции тебе лучше учиться у Педжина.

— Молодой господин Педжин говорит, что, если не попадёшься, отцу можно и отомстить!

— Я, похоже, ошиблась… Учись у господина Пола. Так будет лучше.

Или и это не годится? Пол ведь заодно с Педжином — наверняка научит тому же.

Эйприл обхватила лоб рукой. Но уж отдавать её в науку к полиции герцогства — тем более нельзя.

Чему учиться у такой швали.

Эйприл держалась за лоб, и Ханна, округлив глаза, спросила:

— Барышня, вам плохо?

— Голова болит, но не от болезни.

— У вас всё время жар, а из-за похорон вы и отдохнуть не можете…

— Я не отдыхаю из-за дела, которое сама затеяла, — кого тут винить.

— И всё равно я хочу, чтобы вы не болели.

— Хорошо. Постараюсь.

В последнее время Ханна всё чаще ластилась к Эйприл, как ребёнок. Видно, уверилась, что из этого дома её уже не прогонят.

Эйприл было отчего-то отрадно, что она дала Ханне такую уверенность. Правда, девочка слишком уж заглядывалась ей в лицо, но это решится, когда её отправят в школу…

Пока она так думала, вдали показался бегущий сломя голову Фред.

Мальчик рос неплохо, но оттого ли, что вечно бегал, тело у него не наливалось; лицо было бледное.

— Ба-барышня! Посмотрите вот на это!

Эйприл взяла принесённую Фредом газету и нахмурилась.

«По словам представителя герцогского дома, Эйприл Рунос, как сообщается, знает способ уцелеть в смертоносном тумане. В настоящее время герцогский дом прилагает всемерные усилия, чтобы выяснить, каков этот способ…»