Спустя какое-то время Педжин сказал:

— Я уже говорил: если ты попытаешься навредить брату, я тебе помешаю.

— Знаю. Потому и не стану посвящать тебя в подробности своего плана.

Сказав это, Эйприл чуть приподняла уголки губ и добавила:

— Надо же — и поговорить об этом, кроме тебя, не с кем.

— Но разве есть уверенность, что враг Диеусов станет твоим союзником?

— Потому я и собираюсь стать ведьмой.

— Что?

Когда Педжин с застывшим лицом переспросил, Эйприл ответила:

— Мне нужно казаться сильной, а у меня же ничего нет. Вот я и подумала… не воспользоваться ли. Слух-то всё равно уже есть.

— Слух, что ты главная виновница тумана?

— Да.

Эйприл кивнула:

— Я заставлю людей меня бояться.

Это было делом, которое ей и следовало исполнить.

Даже откажись Эйприл от своей роли, навязать ей эту роль силой было работой Педжина.

Если эта работа пойдёт ей на пользу, он, кажется, смог бы хоть немного облегчить вину, что лежала у него на душе.

Педжин спросил:

— Не страшно?

— Нет. Ты же сказал, что не отдашь меня церкви. Я тебе верю.

— …

— Потому и не страшно.

У него ёкнуло сердце.

Педжин исполнит свою работу как полицейский. Его правило — что суд вершит судья — нарушено не будет.

С такой уверенностью Эйприл могла выложиться до конца. Раз есть надёжная опора, к которой можно крепко прислониться спиной, можно приложить силу в нужном направлении.

Отчего убеждения Педжина насчёт выдачи преступников сделались столь твёрдыми, было неведомо, но так или иначе Эйприл в такой опоре отчаянно нуждалась.

Педжин тут же сказал:

— В том, что касается возрождения рода Рунос, я в известной мере могу помочь. Но, как я уже говорил, покушения на брата я так не оставлю.

— О втором я знаю. А о первом — не знала.

Эйприл улыбнулась, но в глубине души должна была твёрдо очертить границу дозволенного в отношениях с ним.

Порой его доброта казалась беспричинной.

Насколько знала Эйприл, Педжин вовсе не был человеком добрым. И уж тем более не был влюблён.

Она помнила, какими глазами Педжин смотрел на Хайди, каким сердцем любил её, как держался с ней. И потому могла быть уверена: в его благосклонности нет нежности, а в этой доброте наверняка есть яд.

Только Эйприл полагала, что сейчас не в том положении, чтобы перебирать, какой яд пить.

Если только этот яд не убьёт её на месте, а пить его будет с выгодой — то до известной меры…

После этого оба вращались каждый в своём кругу.

Слова Педжина, тревожившегося, что он чересчур нравится женщинам, — как ни досадно, оказались правдой.

Всё это время он глядел так, будто хочет остаться один, но без конца с кем-нибудь танцевал, а брат таскал его за собой, представляя знакомым.

Педжин, которому явно предстояло вернуться в империю, в глазах поколения родителей не был лучшим женихом, но для незамужних женщин, пришедших сегодня на этот бал, он был мужчиной, будившим живейшее любопытство.

И Эйприл, в отличие от начала, когда все были к ней настороже, тоже стали изредка приглашать на танец молодые люди.

Эйприл, по установленной ею мерке, не танцевала с юношами из родов ниже рода Хантер, и об этом её решении вмиг стало известно.

Прямо рядом слышались слова — мол, наглая, мрачная, — но она делала вид, что не замечает.

От слов «родителей казнили, а по ней и не скажешь, что ей грустно» чувства едва не перевернулись в ней, но и это она подавила и стерпела.

Чувства внутри неё были как вода в мелкой и широкой тарелке: центр их тяжести был такой, что, не найди она равновесия нечеловеческим усилием, они тут же накренились бы в какую-нибудь сторону.

Эйприл, тратившая большую часть душевных сил на то, чтобы удерживать чувства, лишь после полуночи, когда закончилась трапеза, обрела досуг как следует подумать.

На самом деле она задумалась об этом не теперь. Она лишь заново взвешивала то, что знала с самого начала, но не желала принимать. Сколько ни вглядывайся, снова и снова, — то, что она знала изначально, ничуть не тускнело.

Она нарочно закрывала глаза на то, что, ищи она себе союзников, есть люди, которых надо проверить в первую очередь.

Родня.

Те, кто некогда были людьми рода Рунос, теперь влились там и сям в другие роды и покинули владения.

Эйприл ненавидела их за то, что они не встали на сторону её родителей, но вместе с тем, если говорить о тех, кому родители доверяли больше всего, это, вне сомнения, были именно они.

А потому выбирать приходилось их, но большинство из них растащили оставшееся у Рунос состояние. Эйприл предстояло отыскать среди родни тех, кому доверились бы её родители.

К счастью, в банке осталось немало бумаг, и Эйприл вместе со служащей Биртой смогла добыть много сведений.

Вот только, пока она раздумывала, с чего начать, ей на глаза попалась девочка, готовившаяся к дебюту и ходившая с корзинкой.

Лишь теперь Эйприл поняла тот вопрос Педжина — «тебе достаточно хоть что-нибудь выиграть, верно?».

Он явно предложил эту игру для того, чтобы и вправду создать положение, в котором она сможет выиграть.

В руках у девочки была корзинка с записками, по которым делили на команды в игре в шарики — старинной забаве правого острова.

Стоило Эйприл поманить девочку к себе, как все в зале замерли и перевели на неё взгляды.

Девочка с рассеянным лицом, будто заворожённая ведьмой, подошла к ней. А потом протянула Эйприл корзинку.

Эйприл вынула одну записку и развернула её перед девочкой:

— Тут написано «жёлтый».

Тогда девочка отвязала со своей руки одну из лент — жёлтую — и прикрепила её к рукаву Эйприл:

— Носите её, пожалуйста!

— Спасибо.

Эйприл посмотрела на герцога с герцогиней: у Хайди была розовая лента, а у Миллера — жёлтая. Выходило, что из стольких записок в корзинке она вытянула ту же, что и Миллер.

* * *

— Господин комиссар!

Педжин, утомлённый тем, что перевидал слишком много народу, и при всяком удобном случае выходивший покурить, поцокал языком на торопливый оклик Логана:

— Что?

— Похоже, госпожа Рунос собирается играть в грин-болл!

— Да, знаю.

Педжин, которому не было никакого дела до того, что Эйприл участвует в игре, им же и предложенной, замер на следующих словах Логана:

— Она в одной команде с Его Высочеством Диеусом.

На эти слова Педжин обернулся к Логану.

Рядом Пол, гася сигарету, сказал:

— Ну и успех же у последнего бала этого года. Хотя духа поминовения тут и близко нет…

— Благотворительность вообще-то делается деньгами. Кому в радость, что знатные господишки, которых и в лицо-то не знаешь, кого-то там поминают.

Сказав это, Педжин тоже погасил сигарету.

Все трое снова вошли в зал, и Педжин заметил, что люди смотрят на него глазами, полными ожидания.

Участников игры было столько, а она попала в одну команду именно с его братом — в эту шутку вероятности не верилось.

Педжин, поцокав языком, учтиво поклонился девочке, опасливо протягивавшей корзинку и ему, и так выразил отказ. Дело в том, что эта игра его с самого начала не так уж занимала.

Он направился прямиком к Эйприл, приподнял её рукав с жёлтой лентой и спросил:

— Почему ты, что ни вытянешь, вытягиваешь то же, что и брат?

— А я разве нарочно вытянула?

— А… если выиграешь, будет ли у тебя чувство победы?

Сказав это, Педжин мельком заглянул ей в лицо.

К счастью, Эйприл улыбалась и кивала:

— Да, будет. Спасибо. Мне это было нужно.

— Вот и хорошо.

От беспричинного удовлетворения Педжин улыбнулся вслед за ней.

За то недолгое время, что они провели вместе, он, похоже, научился лучше кого бы то ни было угадывать, что нужно Эйприл.