Выйдя из конторы надзорного отдела, Педжин снова положил ключи в шкафчик, а Бауман приладил на месте пролома заранее выточенную берёзовую вставку.

Умение начисто убрать шов и несколькими взмахами кисти уравнять цвет старой берёзы поразило не только впервые это видевшего Леона, но и Эйприл с Педжином.

Бауман осмотрел рану Леона и, сказав, что для начала подлечит его, увёл в поместье Рунос.

После этого Педжин и Эйприл вернулись в подвал, до одержимости придирчиво проверяя, не осталось ли следов проникновения.

Вернувшись в дом, оба отдыхали в спальне Эйприл.

Они вышли на рассвете, а закончили лишь к закату, так что не только Эйприл, но и выносливый Педжин выбился из сил и рухнул на диван.

Эйприл, лежавшая в постели, окликнула Педжина, который вот-вот уснул бы:

— Как стемнеет, тебе уходить, так что не засыпай.

— А, уступи хоть сегодня. Из-за всех дел я не спал часов сорок.

Педжин сказал это с искренней усталостью, и Эйприл больше его не гнала. Только легла спиной к нему, чтобы не видеть его лица, и сказала:

— Ты говорил, что поплывёшь в другую сторону.

— Ага.

— Это ты просто чтобы уговорить того работника?

— Нет, всерьёз. Я так решил уже давно.

— В прошлый раз ты говорил, что не знаешь, на чью встанешь сторону, если начнётся война.

— Я солгал.

Педжин пробормотал сонным голосом:

— Мне хотелось, чтобы ты хотя бы из страха была ко мне добра. Знаю, что дурно, но иного не виделось. А ты…

— А я?

— А ты не была добра.

Он пробормотал это и невесело усмехнулся.

А потом стало слишком тихо; Эйприл обернулась — Педжин уснул, не договорив.

Оно и понятно: он не спал всю ночь, а на заводе всё время был напряжён. Пусть работники и отдыхали, но кто-нибудь мог появиться внезапно. Оттого Педжин всё время чутко прислушивался к звукам за пределами того помещения, где они были.

— Я же сказала не засыпать…

Эйприл попеняла ему, но Педжин не проснулся.

В детстве Педжин Диеус был тем мальчиком, который просыпался и от шагов в коридоре и изводил кормилицу и всех слуг герцогского дома. К счастью, повзрослев, он, похоже, сильно смягчился. Он спал как убитый.

Эйприл пристально смотрела ему в лицо, а потом вдруг вскочила и бросилась к нему. Она затрясла Педжина, и он поморщился и открыл глаза.

— Что?

Открыв глаза, он увидел побелевшее лицо Эйприл и поспешно приподнялся:

— Что такое, что случилось?

Только тогда Эйприл выдохнула дрожащим дыханием и сказала:

— Как можно спать вот так, не шевелясь?

— Я спал? Ух ты, и не заметил, что уснул.

Педжин, будто уходя от разговора, отвёл взгляд куда-то в сторону и одной рукой обнял вздрагивающие плечи Эйприл.

Она говорила про цену жизни и всё такое, но принять чью-то смерть Эйприл больше не была готова.

Эйприл не смогла вырваться из руки Педжина, который её успокаивал. Сердце будто останавливалось.

Педжин, вдруг растерявшись, взял её за руку, потянул к кровати и сказал:

— Люди так легко не умирают. А уж мне до этого возраста далеко.

— Кто знает. Вдруг на том заводе остался туман.

— Сегодня завод не работал — что там могло остаться? Не выдумывай нелепиц, спи. И не надрывайся опять, чтобы не разболеться.

Сказав это, он уложил Эйприл в постель, а сам вернулся на диван и, ложась, сказал:

— На этот раз не буди. Уйду сам.

— А если не сможешь? Ты вон как крепко спал.

— Всё состояние… ты уже и так решила тратить. Хм.

Педжин смотрел в потолок, покачивая ногами, свисавшими далеко за край дивана, поразмыслил и обернулся к Эйприл:

— Есть что-нибудь из моего, чего тебе хочется?

— Нет.

— Кольцо?

Педжин поднял руку и спросил, а Эйприл обомлела:

— Это же память. Прежний великий герцог всегда его носил.

— Откуда ты помнишь? Хотя отец, конечно, страшно тебя любил.

— Он мне об этом говорил.

Эйприл замолчала, и Педжин поторопил её:

— Чего ты на середине оборвала? Теперь ведь твой черёд рассказать, что он сказал?

— Он сказал, что отдаст его тебе. Оттого что тебе я нравлюсь, а поженить нас нельзя, и ему совестно.

— Что это значит?

— Прежний великий герцог заблуждался: думал, что ты сидишь в платье в этих играх в дочки-матери оттого, что я тебе нравлюсь.

От этих слов Педжин, который, сколько ему ни говорили не засыпать, всё валился обратно, рывком приподнялся:

— Что за нелепость? Я подчинялся оттого, что боялся, что ты меня побьёшь.

— Тогда мне сказать твоему отцу, что ты боялся, как бы я тебя не помучила?

— Ну уж нет. Да я и не тебя виню — я говорю, что отец странно заблуждался.

— По-моему, тоже.

Педжин снова оглядел память на своей руке.

— Значит, это мне досталось потому, что ему было совестно нас не поженить?

— Да.

— Ох, потрясение… — сказал Педжин и снова повалился на спину.

— Как бы то ни было, если я просплю и не уйду на рассвете — отдам его тебе.

— Как это — ставить память на кон?

— Значит, я в этом уверен. Сейчас я так устал, что и шевельнуться не могу.

— Слабоват.

— Ага, весьма хрупок.

Эйприл поддразнивала его, а Педжин снова принялся засыпать. Длинные ресницы медленно двигались вслед за смыкающимися глазами.

Раз уж поставил на кон память, то, само собой, сдержит слово.

Так думала Эйприл и тоже стала засыпать. Она устала так, что провалилась в сон, едва закрыв глаза.

* * *

Эйприл проспала так почти десять часов. Проснувшись, увидела, что темно. Скоро должно было светать, но шёл дождь, и оттого было темнее, чем полагалось по солнцу.

Она зажгла фонарь: диван был пуст — значит, Педжин слово сдержал.

Вчера она ничего не ела, и от одного пробуждения кружилась голова; она достала из стеклянного пузырька, который дал Педжин, один леденец и положила в рот. Это был большой круглый леденец «баттерскотч».

— Вкусно…

Эйприл, у которой одна щека раздулась по размеру леденца, пробормотала это, повернулась и от испуга крепко зажмурилась. Но тут же поняла, что увидела Педжина, и снова открыла глаза.

Диван для его роста был безнадёжно мал и, видно, неудобен: он лёг спать на ковре, расстеленном перед камином.

— Поставить память на кон — и уснуть?

Эйприл пробормотала это, будто не веря своим глазам, и села на ковёр.

Он лежал на боку и мирно посапывал с ангельским лицом. Выражение было такое спокойное, что она обомлела ещё сильнее.

Но вместе с тем она заметила, что Педжин спит чересчур много.

Может, врождённая чуткость — это несчастье, — думала когда-то Эйприл, знавшая маленького Педжина.

Шум, неудобная постель, непривычное место. Всё это давалось Педжину тяжело.

Как бы он ни огрубел, повзрослев, человек, который был настолько чуток, не мог сделаться тем, кто спит где попало. Нельзя настолько притупить нервы, чтобы засыпать посреди разговора и спать на полу.

Эйприл предположила, что Педжин в последнее время толком не спал. Но и дать ему спать дальше, когда пошло уже за десять часов, было нельзя, и она потрясла его, чтобы разбудить.

— Педжин, отдавай кольцо и уходи.

Отбирать память она, конечно, не собиралась и сказала это, чтобы привести его в чувство, но Педжин никак не мог подняться. Впрочем, глубокий сон, видно, прервался: он захныкал, как ребёнок, и перевернулся на спину, глядя в потолок.

— Пять минут.

— Мы уже десять часов проспали.

— Можно и больше. Медведи вон всю зиму спят.

— Ты не медведь.

— Ну тогда белка.

— Оттого, что подобрал что-нибудь милое, ты на него больше похож не станешь.

От замечания Эйприл Педжин, видно, проснулся и расхохотался.

Он медленно открыл глаза, посмотрел на Эйприл снизу вверх и пробормотал:

— «Баттерскотч»…

— Да, я проголодалась. Тебе тоже дать?

— Нет, просто пахнет хорошо.

Педжин сказал это, повернулся к руке Эйприл, упиравшейся в пол, приник к ней головой и пробормотал:

— Кольцо тебе отдам, дай поспать ещё немножко.

— Как это — брать память?

— Правда не могу подняться.

— …

— В твоей комнате так тихо.

Пробормотав это, Педжин снова уснул.

Эйприл не решилась будить Педжина, отяжелевшего сном, как больной, и только осторожно высвободила руку. Она принесла подушку и подложила ему под голову, а он так и не проснулся.