Эйприл заговорила:

— Здесь, при встрече, ты показался мне каким-то чужим.

— Человек тот же самый — с чего бы чужим?

— Просто. Бывает же, что в другом месте и тот же самый человек ощущается иначе.

Педжин Диеус, увиденный на левом острове, казался Эйприл чуть более опасным. Дело было в том, что куда бы они ни пошли, всюду находились его люди. В несколько раз больше, чем на правом острове.

Только приехав на левый остров, она по-настоящему ощутила, что он полицейский империи.

Но, отодвинув эти мысли, Эйприл пробормотала:

— И почему же мне тогда так радостно?

— …

— Странно…

Педжин открыл рот, но так ничего и не сказал, а потом кое-как опустил голову и посмотрел себе на грудь.

Эйприл, прижавшаяся щекой и закрывшая глаза, была измотана. Оно и понятно: её притащили туда, где она отродясь не бывала, — тут немудрено устать.

Отдохнув так какое-то время у Педжина на груди, Эйприл подняла голову и сказала:

— На праздник уже поздно, да?

На это Педжин, молчавший всё время, пока она к нему прижималась, сказал:

— Тебе никакие праздники не интересны, ты спрашиваешь просто потому, что хочешь вернуться на правый остров, так?

— Да…

Эйприл, чьи мысли раскусили, помедлила и кивнула.

И погода была не дурна, и дом Педжина был так уютен, что сравнивать его с тюрьмой полицейского управления герцогства, где ей предстояло сидеть по возвращении на правый остров, было бы просто смешно.

И всё же Эйприл не сумела скрыть, что хочет вернуться в герцогство.

Педжин цокнул языком и сказал:

— Поехали.

— Сейчас?

— Да.

От его слов лицо Эйприл заметно просветлело.

Они тут же собрались, сели в карету и поехали в порт, и по дороге Педжин сказал:

— Я поехать не смогу. Мне надо ехать, когда закончится праздник основания.

— Не поедешь со мной?

— Зато я позвал того матроса. Того, с кем ты по дороге сюда делила каюту.

— А, Ирса Джойс, кажется?

— Да.

Эйприл огорчилась, но приняла: даже её собственное возвращение приходилось держать в тайне, и распоряжаться его расписанием она никак не могла.

К тому же ей хотелось снова увидеться и поговорить с Ирсой, и она утешилась тем, что возвращаться будет вместе с ней.

Когда они добрались до порта, короткое зимнее солнце только что село.

После заката имперская столица из-за праздника всюду кишела народом.

Эйприл и Педжин надели маски, которые он принёс, и вышли из кареты. К счастью, не только они: почти вся знать была в масках и веселилась на празднике вместе со всеми.

Взгляд Эйприл ненадолго приковали фейерверки, взлетавшие над портом.

— Ух ты…

Когда по тёмному небу проходила ракета, его наполнял белый дым. Эйприл вспомнила о людях правого острова, которые теперь пугались одного вида тумана.

Она спросила Педжина:

— Дело в красителе, да?

На её слова Педжин запнулся и обернулся к Эйприл.

Эйприл посмотрела в его скрытое маской лицо. Отсутствие ответа она сочла за согласие и кивнула.

— Я так и думала.

— Как догадалась?

— Ты же с самого начала дал подсказку. Что купленное в империи платье нужно для опыта.

— И всё-таки ответ «краситель» сразу не напрашивается. Могла быть и ткань, а могла ты за эти два дня съесть что-нибудь другое.

— Верно?

Эйприл согласилась и продолжила:

— Потому я и закинула удочку. Хотя уверенности не было.

— Я, между прочим, полицейский — и попался на уловку?..

На его ошарашенный голос Эйприл со смехом ответила:

— Вообще-то я и раньше задумывалась о красителе для платьев. Мне почему-то кажется, что, пока родители были живы, они всё пытались мне про это рассказать.

— Хм.

— Но я не помню. Оттого что всё время старалась забыть…

— …

— Домашний арест теперь закончился, и, как бы то ни было, если пустить в ход этот краситель, люди перестанут умирать, а тогда и заблуждение, будто я ведьма, рассеется.

— Оно-то так.

Педжин тяжело вздохнул и продолжил:

— От одной мысли голова болит. Надо же — вспоминать то, чего не помнишь.

— И всё же, когда я с тобой говорю о детстве, кое-что всплывает.

— Тогда погоди минутку.

Сказав это, Педжин отвернулся и было собрался куда-то идти, но вернулся и взял Эйприл за руку.

Эйприл бросила в затылок тащившему её Педжину:

— Ничего не случится, если я минутку побуду одна.

— Да нет, это мне скучно.

На его невозмутимые слова Эйприл опешила и невольно усмехнулась.

Пойдя следом за Педжином, она увидела, что он ни с того ни с сего заходит в бумажную лавку, доверху забитую бумагой.

Педжин сказал:

— Говорят, раньше воспоминаний остаётся запах.

— Запах?

— Вот я как вспомню прежнего главу дома Рунос, так сразу и всплывает запах бумаги и чернил.

— И правда, мой отец ведь любил всё записывать.

— Всё записывал.

Все эти записи сжёг Миллер Диеус.

Педжин не заговаривал о вине брата, и Эйприл при нём этого разговора не заводила. Оттого что считала: такое говорят в лицо тому, кто это сделал.

Эйприл перебрала бумагу по сортам и принюхалась к каждой, но ничего такого, что напомнило бы прежнего главу дома, не нашлось.

Может, здесь той бумаги и нет? — думала Эйприл, когда Педжин принёс оплаченную связку бумаги и сказал:

— Вот этот запах.

Педжин принёс не один сорт бумаги, а связку, в которую собрали бумагу из разных стран.

Понюхав эту связку, Эйприл зажала рот рукой.

— Так пахло в отцовском кабинете…

— Помнишь, сколько у него было разной бумаги? Войдёшь в кабинет — а там всегда сливались запахи бумаги со всего света…

Педжин осёкся, услышав дыхание Эйприл под нарядной маской. А потом цокнул языком, швырнул торговцу купюру и выпроводил его наружу.

Когда лавка опустела, Педжин приподнял маску Эйприл. Из её глаз одна за другой падали слёзы.

Педжин наклонился как только мог низко, вгляделся в её лицо и сказал:

— Ты что, ребёнок? Чего вдруг разревелась, людей пугаешь.

— Вдруг…

Запах вызвал тёплое воспоминание.

Бумага из разных стран, которую собирал отец.

Вспомнился тот кабинет, где мешались чужеземные узоры и позолота, запах морского ветра, кожи и пряностей.

Отец не любил, когда туда кто-то входил, и даже пыль вытирал сам, но с дочерью было иначе.

Для отца Эйприл всегда была желанной гостьей. Гостьей, от которой он расплывался в улыбке.

Педжин сунул бумагу в руки Эйприл, которая больше не могла говорить, и сделал вид, будто вытирает ей слёзы платком, как ребёнку.

На эту дурашливость Эйприл засмеялась, прижимая бумагу к себе.

Педжин вложил ей в руку платок, а когда слёзы совсем унялись, снова надел на неё маску, и они вышли из лавки.

Оттого ли, что она вволю выплакалась, всё виделось таким же чётким и одновременно смутным, как мир после дождя. Блестящее блестело сильнее, красивое казалось красивее.

И даже Педжин Диеус, который, добравшись до пустого порта, снял маску и сажал её в маленькую рыбацкую лодку, — тоже.

Когда Эйприл, уже поднявшись на судно, всё продолжала пристально смотреть ему в лицо, Педжин спросил:

— Чего уставилась? Что, вдруг красавцем стал?

— Не скажи ты этого — и вправду вышел бы красавцем.

— Даже если ты не признаешь, я и сам знаю, каков я собой.

Нахально сказав это, Педжин помахал рукой и ловко, чтобы удобно было поймать, бросил золотую монету Ирсе, стоявшей позади с усталым лицом.

Убедившись, что в руке у неё золотая монета, Ирса расплылась в широчайшей улыбке.

— Разве плату вы не дали вперёд?

— То был задаток. А это плата.

— И за такие деньги вы поручаете всего-навсего это?

На правом острове одна золотая монета стоила пяти овец. Ирса, за одну ночь перехода между двумя островами получившая деньги, каких на морской работе так просто не заработать, живо забрала монету и убрала в карман.

— Ох, до того щедро платите, что аж неловко.

Тут Эйприл, округлив глаза, посмотрела на Ирсу и сказала:

— А по вам не скажешь.

— Тебе, поди, говорят, что ты болтаешь лишнее?

— Не говорят. При моём положении такого мне не скажут.

— Тьфу ты.

Ирса сделала вид, что отталкивает её, и Эйприл удивлённо на неё посмотрела. Но тут же поняла, что это выражение приязни, и толкнула её в ответ.

Ирса для виду покачнулась и подняла якорь.

— Отчаливаем.