«Педжин Диеус, имперский комиссар Особого следственного управления».

Так он написал, но тут же порвал конверт.

«Педжин Диеус, второй сын рода Диеус».

Что ни напиши, вина перед умершими оставалась той же.

Педжин, обхватив лицо руками и погрузившись в раздумья, вспомнил Эйприл, стоявшую в тумане со своим особенным невозмутимым лицом.

Ему хотелось знать, отчего ей было там всё нипочём.

Узнай он эту причину — разве не смог бы он предотвратить дальнейшие смерти?

Немного погодя вошедший в кабинет Пол спросил:

— Господин комиссар, письмо дописали?

— Дописал. Для начала разошлю все письма… а потом надо будет вернуться к Рунос.

— Снова?

— Если пойму, отчего Эйприл в тумане остаётся невредима, в следующий раз, глядишь, сумею уменьшить число жертв.

— Понятно.

Пол кивнул.

Педжин закрыл глаза, потом открыл и пробормотал:

— А что, если просто сказать Эйприл Рунос всё начистоту и попросить помощи?

— О высочайшем повелении?..

— Да. Что скажешь?

И взгляд Педжина при этом нёс в себе свет, какого Пол Соэр не видел ни разу.

Взгляд, что искал безоговорочного согласия, обратился к подчинённому, неся в себе даже нажим.

Держался Педжин высокомерно, но в работе властным особо не был. Напротив, он лучше кого бы то ни было сознавал, что на место главы управления его посадили по протекции, благодаря происхождению — тому, что он второй сын герцогского дома.

А теперь Педжин, добиваясь, чтобы с ним согласились, даже давил.

Пол, которому этот его взгляд был непривычен, сказал:

— Одну минуту.

А потом вышел и вернулся вместе с Логаном.

Логан, которого оторвали от упражнений с фокусами и притащили сюда, выслушал всё от начала до конца и сказал Педжину:

— По-моему, хорошая мысль.

— Вот как?

Когда Логан согласился с ходу, Пол с округлившимися глазами обернулся к нему.

Оттого что не верилось: он позвал Логана, не зная, что сказать непреклонному на вид Педжину, а тот вон с ходу взял и согласился.

Логан продолжил:

— Но госпожа Эйприл почувствует себя сильно преданной.

— Потому-то я и говорю, что лучше сказать поскорее.

— Быстрее уже не будет. Вы же знаете, что госпожа Эйприл к вам неравнодушна.

На слова, о которых он думал, но не смел произнести, Пол вздрогнул, а Педжин впился взглядом в Логана.

Логан продолжил:

— Когда человек чувствует себя преданным, неизвестно, что он выкинет. Тем более госпожа Эйприл не из тех, кто терпит несправедливость. Что вы будете делать, если госпожа Эйприл, узнав, что причина тумана в империи, тут же кинется требовать остановить фабрику?

— …

— Вам ведь придётся её убить.

Пол разом почувствовал и удовлетворение — что не зря привёл Логана, — и сожаление: он не думал, что разговор помрачнеет до такой степени.

Педжин неотрывно смотрел на Логана, а потом кивнул:

— Об этом нечего и думать.

— Да, так будет лучше. Ну что ж, тогда я снова выйду.

Логан почтительно поклонился и вышел из кабинета.

* * *

После благотворительного бала, на котором появилась Эйприл Рунос, дворяне, наведывавшиеся в герцогский дворец, чуть что заводили разговор о ней.

Большей частью недоброжелательно, но не только.

Всякий разговор начинался с причины, по которой Педжин Диеус привёл Эйприл Рунос на бал, и, вопреки ожиданиям, было в этих разговорах и хорошее.

Говорили, что при личной встрече она оказалась не такой злобной, как думалось.

Разумеется, непреклонной она выглядела сильнее, чем о ней говорили. Но для той, кто исполняет роль главы рода, это было делом естественным, и, пусть имперская культура и накатывала волнами, у жителей правого острова, в чьих сердцах на самой глубине ещё жила традиция моряков и тяга следовать за величавым капитаном, это могло даже вызвать симпатию.

У герцога с герцогиней были свои уши, так что в открытую об этом не болтали, но то, что к роду Рунос появились ожидания, было правдой.

Светский сезон этого года завершился благотворительным балом, а следующий возобновится не раньше конца марта, когда снега выпадает поменьше.

Как всегда, герцогский дом устраивает первое торжество, возвещающее начало светского сезона, а вслед за ним видные роды принимаются готовить свои приёмы.

Любопытство людей было приковано к роду Рунос. Всё сильнее разгоралось желание узнать, когда же наконец устроит светское торжество род Рунос, у которого, как говорили, самый большой зал на правом острове.

Но никакой разговор не был сильнее любопытства к отношениям Педжина и Эйприл.

При таком положении вполне естественно, что всё внимание обратилось на жениха, как раз вернувшегося из поместья Рунос.

Винсенц Гранд, едва вернувшись из поместья Рунос, прибыл в герцогский дворец.

Прежде чем кто-либо успел о чём-то спросить, Винсенц Гранд, войдя во флигель герцогского дворца, залпом опрокинул рюмку за рюмкой.

Винсенц сегодня, как ни крути, ездил свататься, а вернулся ни с чем.

А потому надо было отвести от себя взгляды и выложить оправдание неудачному сватовству.

В таком положении не было оправдания лучше, чем «там был другой мужчина».

Он открыл рот прежде, чем кто-либо успел о чём-то спросить:

— Она была с сопровождающим. Разумеется, тот, должно быть, исполнял полицейскую службу. Но взгляд, каким он смотрел на меня, был не таков. Это был, несомненно… взгляд, каким смотрят на соперника.

На миг звуки будто стихли, а потом вмиг разошёлся гул перешёптываний.

Тут один из полицейских особого следственного управления состроил растерянную мину.

Чтобы не допустить дальнейших кривотолков, он в конце концов решил уронить престиж Педжина.

— То, что господин комиссар остался в поместье Рунос, было делом вынужденным. Ему нездоровилось. Он был в таком состоянии, что вернуться домой никак не мог.

— Что значит нездоровилось?

На вопрос знатной дамы полицейский сказал:

— Он простудился. Долго прожил в империи, оттого к простуде слаб…

Оттого что выставлять начальника управления человеком «слабым» было совестно, уши у молодого полицейского залились алым.

Но, увидев за дальним столом Миллера, чьё лицо серьёзно помрачнело, когда его люди рассказали ему, что Педжин ночевал в доме Эйприл, он не мог не сказать этого.

К счастью, слова полицейского возымели действие, и Миллер, едва услышав их, разразился весёлым, благородным смехом:

— Это на него похоже.

Вместе с этим смехом и обстановка во флигеле вновь обрела весёлость.

Эта весёлость, к счастью, продлилась до того времени, когда, едва миновал обед, вернулся Педжин со списком пожертвований в руках.

Педжин, сойдя в саду флигеля, заметил герцога с герцогиней, смотревших на него, не пряча улыбок, и сузил глаза:

— Что это за коварные лица?

— Называть коварным единственного брата — это уж слишком.

— У тебя такое лицо, что и слов покрепче захочется.

Попеняв так, Педжин склонился и поцеловал тыльную сторону ладони Хайди Диеус. После этого приветствия Хайди сказала:

— Говорят, ты простудился?

— Кто проболтался? Это же тайна.

— Это ради тебя. Ты ведь ночевал в доме госпожи Эйприл. Людям нужно было знать причину.

Педжин коротко хмыкнул и глазами отыскал Винсенца Гранда — думая при этом, что язык у того на редкость длинный.

Хайди продолжила:

— Я объяснила это на случай, если пойдут кривотолки.

— А есть ли повод для кривотолков?

Заложив руки за спину, Педжин невозмутимо отозвался:

— Не будь мне по душе та, с кем я был на балу, я бы вряд ли остался в её доме.

— Педжин.

— Даже рухни я посреди дороги, всё равно бы выбежал вон.

Педжин сказал это, будто прощупывая, и посмотрел брату в лицо.