* * *

Она думала, что, придя в себя, окажется в больнице, но вопреки ожиданиям это была карета.

Тряска в карете была неприятна, а голос не шёл.

Открыв глаза, она увидела сидящего напротив Педжина. Он читал книгу в переплёте из конской кожи.

А где-то снаружи пели церковный гимн.

Эйприл медленно приподнялась, и укрывавшее её толстое одеяло сползло.

Педжин отложил книгу, подтянул одеяло повыше и сказал:

— Мы едем в монастырь, а по дороге попались монахи, которым в ту же сторону, — погода дрянная, вот я и посадил их в повозку. А они теперь всё поют.

— …

— Если шумно — скажи.

Эйприл покачала головой. Напротив, гимн был приятен на слух.

Только пели они гимн исконной веры правого острова. Пираты правого острова чтили бога смерти.

Раз в тысячу лет этот бог выходит из моря, забирает всё живое и возвращается в море. Вернувшаяся в море жизнь снова развивается и становится человеком, и бог смерти повторяет это каждую тысячу лет.

Никакой причины у этого круговорота не было. Просто конец света записан на одной из страниц судьбы.

Пираты верили, что всякая смерть развеивается в море. А потому море было всем: и родителем, и ребёнком, ушедшим раньше родителей, и возлюбленным, и родиной, куда ты вернёшься.

Эйприл с трудом выдавила голос:

— Куда мы едем?

— Слышу по голосу — тебе сейчас говорить нельзя.

— Это уж я сама решу.

— Только очнулась — и уже нрав показываешь.

— Тебе ли говорить?

— Я, когда просыпаюсь, добрый.

На это нелепое заявление Эйприл тихонько засмеялась. А потом от самого этого смеха смех и пропал. Странный получался круг.

Педжин смотрел на её лицо и сказал:

— Твои родители, говорят, в монастыре Ностер. Мы сейчас туда едем.

— Что?

От его слов глаза Эйприл расширились.

Не сразу поняв сказанное, Эйприл вскоре спросила:

— Это ты нашёл?

— Ага.

— Как?

— Полицейскими силами, надо полагать.

От его слов в глазах Эйприл понемногу возвращалась жизнь, до тревожного угасавшая.

Она и не знала, до чего Педжин тревожился и как сейчас у него отлегло; она зажала рот обеими руками и закрыла глаза.

Едва она закрыла глаза, Педжин стиснул её запястье. От этой резкости Эйприл открыла глаза.

Рука Педжина, державшая её запястье, дрожала.

Эйприл вспомнила, что лишилась чувств у него на глазах.

Он так и застыл, сжимая её запястье, и Эйприл потянула его руку к себе. Педжин покорно поддался и сел рядом, куда она указала взглядом.

Педжин по-прежнему не отпускал её запястья, а теперь и вовсе переплёл пальцы и потянул её руку к себе.

В этой дрожи чувствовался страх, который он пережил, и Эйприл ничего не сказала.

Туман, мутивший ей голову, понемногу рассеялся, и Эйприл пробормотала:

— Хорошо, что нашлись.

— Благодарна?

— Да. Очень. Больше, чем за плату по газу.

На её слова Педжин невольно усмехнулся:

— А, было такое.

— Сказать мне много чего есть, но… спасибо.

Когда она это сказала, у Педжина ни с того ни с сего отлегло; он сузил глаза и произнёс:

— А я думал, ты первым делом обругаешь.

— Пока что мне нужна твоя помощь.

— Разумно.

Карета поднималась всё выше. Задул резкий ветер, будто уходившая зима вернулась, и карету снова затрясло.

К счастью, дорога была неплохо укатана, и карета благополучно добралась до монастыря Ностер.

Монастырь Ностер лепился на самом краю обрыва, обращённого к морю. Наверное, для пиратов он был маяком, — подумала Эйприл.

Лошади отказались подниматься по обрыву, и до монастыря пришлось идти пешком, но и это время Эйприл было не в тягость. Открывавшийся за спиной необъятный девственный лес был красив до захвата дыхания.

— Поразительно.

На её бормотание, брошенное через плечо, Педжин, всё это время думавший о своём, тоже обернулся.

— Что за… Это всё время было у нас за спиной?

От его изумлённого голоса Эйприл вдруг расхохоталась.

Педжину было всё равно, смеются над ним или нет; он восхищённо разглядывал лес и бормотал:

— Кто там живёт?

— Тигры.

— Их, наверное, много?

— Тигры занимают большую территорию, так что, может, и не так много, как думается.

— Да?

— Да, у меня же дома есть знаток животных. С тех пор как научилась читать, каждый день читает книги о зверях и мне рассказывает.

— А, это про Коски. Наша будущая полицейская.

Педжин объявил это как решённое, но Ханна и вправду сказала, что хочет в полицию, так что Эйприл ничего не могла поделать.

И всё же было отчего-то досадно, и она, скосив на него глаза, сказала:

— Ханна из-за тебя и правда собралась в полицию.

— Правда? Так и сказала?

Лицо Педжина мигом просияло, и даже вялая походка сделалась бодрой:

— Полицейская — знаток зверей? Лучше и желать нечего. Надо будет подыскать ей место.

— Она ещё ребёнок.

— Быстро вырастет. Отец у неё, я видел, крупный. И Коски будет такой же.

— Не представляю. Она сейчас совсем маленькая.

Оба остановились, оглядывая лес, но никто из монахов их не торопил; наоборот, они уселись на склоне и неспешно смотрели на этот лес, который видели каждый день до оскомины, будто на что-то новое.

Педжин всё не мог оторвать от леса взгляда.

Император этим лесом интересовался.

Тем, что скрыто внутри.

Уже открытых залежей хватало, чтобы империя жила безбедно, и потому ему хотелось знать, что ещё прячется в этом лесу.

Все эти деревья вырубят.

Он обернулся к Эйприл, смотревшей на эти деревья.

Оттого ли, что тела родителей нашлись, она казалась умиротворённой.

Оттого ли, что долго просидела взаперти, она даже в империи, куда её увезли похищенной, не теряла любопытства к миру.

Торопить Эйприл он всё равно не собирался, а потому стоял и какое-то время ждал её.

Она любовалась величавой природой, не замечая времени, а обернувшись, обнаружила, что все спутники расселись на склоне и отдыхают.

— Если я так замерла, могли бы и окликнуть.

— Да мы и не торопимся.

— Верно, да и кто перед таким видом не остановится?

Монахи говорили ласково. Эйприл улыбнулась в знак благодарности.

Поднявшись до конца, монахи перед входом в монастырь накрыли головы капюшонами.

Педжин спросил:

— Посторонним тоже надо покрывать голову?

— Нет, не нужно. Держитесь свободно.

А потом монах посмотрел на Эйприл и продолжил:

— Вы говорили, что пришли к сёстрам? Сейчас позовём.

— Спасибо.

Она ответила так, и вскоре прибежала монахиня с изумлённым лицом.

Говорить она не могла и объяснялась знаками, но так быстро, что Эйприл сразу не разобрала.

— Помедленнее. Скажите помедленнее.

На её слова монахиня медленно повторила знаки.

Ещё до приезда сюда Педжину передали, что многие в этом монастыре не слышат и не говорят.

В монастыре и без того было много мест, где говорить нельзя, и потому все они жили здесь безо всякого различия. А потому Педжин заранее в какой-то мере изучил здешний язык жестов.

«Укрываясь от глаз великого герцога, мы не смогли сообщить госпоже Рунос, что прежний глава дома Рунос и его супруга покоятся здесь. Простите нас».

Педжин сказал Эйприл:

— Говорит, они упокоили прежнего главу дома втайне от моего брата. И просит прощения, что из-за этого не могла тебе сказать.

— Как я могу принимать извинения? Я ведь у них в таком долгу.

Монахиня прочла по губам и расплылась в улыбке. А потом, чтобы поняла и Эйприл, изобразила, будто с души у неё упал камень, и жестом позвала за собой.