Куда больше тревожил Педжин, у которого всю церемонию было застывшее лицо. По окончании похорон он покинул владения раньше супругов Диеус.

Ранним утром Хайди встала с постели, вышла из спальни и, увидев Миллера за рюмкой, с изумлением села рядом.

— Ты пил всю ночь?

— Хайди.

Миллер уткнулся лицом ей в плечо и пробормотал:

— От страха не спится.

Он обхватил её талию.

Хайди с тревогой обняла его в ответ, погладила и спросила:

— Чего именно ты боишься?

— И того, что у Эйприл появляется сила, и того, что Педжин… станет меня ненавидеть.

— Быть такого не может! Педжин будет любить тебя всю жизнь.

— Да, знаю. Но любовь и ненависть — разные вещи.

Плечи Миллера дрогнули.

Хайди погладила его по плечу и спросила:

— Может, я съезжу и посмотрю, как он?

— Нет. Пошлю тебя — он только сильнее разозлится. На этот раз надо ехать мне.

Миллер глубоко вздохнул и поднялся.

Хайди уже однажды видела этого мужчину таким. Тогда, когда он женился на Эйприл и боялся потерять Хайди.

Хайди было жаль Миллера, но вскоре он нашёл способ, и в итоге они получили тот исход, которого он хотел.

Будет ли так и на этот раз?

Пока она об этом думала, к супругам приблизились шаги.

Миллер чутьём понял, что это Педжин, и сказал Хайди:

— Выйду поговорить и вернусь.

— Здесь сказать нельзя?

— Нет, это, кажется, разговор для нас двоих.

Сказав это, Миллер вышел в коридор.

* * *

Коридоры герцогского дворца, который ещё сто лет назад, пока левый остров не снёс королю голову, звался королевским, были широки и прекрасны.

У иных коридоров были даже собственные имена, и там устраивали небольшие торжества. Настолько роскошно, без единого изъяна был выстроен этот дом.

Даже в такой пасмурный день, как сегодня, белоснежные обои и позолота были прекрасны.

Миллер смотрел, как Педжин медленно идёт по этому роскошному коридору. Красота, которой не смогла придавить и погода, гасла там, где шёл этот юноша.

Миллер за единственного кровного родича мог отдать и жизнь. Что ему не хотелось быть ненавистным тому, кем он так дорожил, было само собой разумеющимся.

— Отчего у тебя такое лицо, будто тебя предали? — тихо спросил Миллер.

Педжин, подошедший вплотную, остановился и заговорил:

— Оттого что у меня чувство, будто меня предали.

— Я тебя не предавал.

— Ты сказал, что не знал про туман. Ты солгал — как же это не предательство? С каких пор ты знал, что туман из-за империи?

Педжин спросил, и Миллер первым делом оглядел коридор.

Там не было никого.

Разумеется, есть ли слушающие, Педжин уловил бы куда острее, да и, услышь кто, наружу это не вышло бы. Те, кто служил в герцогском дворце, были неболтливы.

Миллер тоже. Ему не хотелось говорить Педжину ничего. Он был пьян, да и знал, что все его слова только разожгут в брате гнев.

Миллер обнял Педжина и сказал:

— Довольно вопросов.

— Не пытайся так отделаться.

— Педжин, у меня тоже не было выбора. И ты ведь тоже поневоле делаешь вид, что не знаешь. И Эйприл ты, верно, обманываешь тоже поневоле.

— …

— Как я и говорил, просто будь на моей стороне. Ты ведь меня любишь.

Ты ведь меня любишь.

От этих слов Педжин сам не заметил, как усмехнулся.

Всякий раз, когда Миллеру было не по силам заменять Педжину родителей, он обнимал младшего брата и говорил так.

Ты ведь меня любишь.

Ты ведь меня любишь.

Эти слова, будто заклинание, всегда останавливали Педжина.

Иного способа не было. Ведь это было правдой.

Правда, о которой он забывал, но которая всплывала снова, стоило Миллеру о ней напомнить.

Педжин, который до отъезда в империю целиком помещался в объятиях Миллера, теперь вырос так, что ему приходилось немного склоняться к брату.

Он склонился ещё ниже и сказал:

— Тебе всегда была важна любовь.

— Была.

— В детстве это казалось таким красивым.

Педжин медленно выпрямился.

Его холодные глаза показались Миллеру безнадёжными.

— Казалось — а теперь?

— А теперь я подумал: в конце концов ты просто хотел иметь всё, чего тебе хочется. И сейчас так же.

— …

— Ты совсем не растёшь.

Он пробормотал это. И оттолкнул брата, но Миллера повело от хмеля, и Педжин подхватил его под руки.

Педжин заговорил:

— Понял. Больше спрашивать не буду.

— Да… уж пожалуйста.

— Просто сам разузнаю, что ты сделал ради того, чтобы быть с любимой.

От его слов Миллер, видно, изрядно пьяный, глупо рассмеялся. А потом сказал Педжину:

— А ты ведь так не поступишь?

— О чём ты?

— Ты ведь не выберешь любовь, как я. Правда?

Педжин больше не отвечал. Но Миллер, будто и ждал, что ответа не будет, лишь улыбался.

Миллер стряхнул руку Педжина, прислонился к стене и сказал:

— Иди. Не хворай. Ешь как следует. Ты ведь, когда не в духе, есть не садишься.

— Теперь не так.

— Как же не так, всё то же самое. Ты становишься менее взвинченным, только когда рядом тот, кто тебе мил.

От слов Миллера Педжин, будто что-то вспомнив, задумался, а потом молча отвернулся.

Пасмурное небо разродилось дождём. Весенним.

Миллер долго смотрел вслед уходящему по коридору Педжину.

* * *

После похорон в доме Рунос день за днём сновали банковские служащие.

Те самые служащие, что до похорон, стоило ей появиться в банке, старались даже не встречаться с ней взглядом, теперь заглядывали к Рунос.

Большинство из них, услышав от Эйприл ответ, что она отправит торговое судно в море, цокали языком и возвращались в банк. Вложение было слишком рискованным.

К востоку от правого острова течения были сильны, а туман густ. Пробиться сквозь этот морской туман под силу разве что капитанам, будто проглотившим компас.

К тому же и подводный рельеф был опасен донельзя. Судов, что отплывали с правого острова, было много, а вот чужие торговые корабли не могли добраться до правого острова — и тоже из-за этого рельефа.

Выгоду при таком рельефе правому острову давала разве что сама форма его судов, способных ходить и на мелководье.

Впрочем, от Логана пришла добрая весть. Штурман благополучно переправился на левый остров и сумел договориться об освобождении Ирсы.

Эйприл вышла из дома и стала ждать Ирсу.

Ханна, которая вышла с ней и вызвалась ждать Ирсу вместе, показала на Севио:

— Барышня, посмотрите на дождевик Севио! Бабушка Фреда сшила.

Эйприл обернулась и расхохоталась:

— Ну и мастерица.

После того как решили, что осенью Фред и Ханна пойдут в школу в столице, бабушка Фреда почти каждый день приходила в поместье Рунос: готовила еду или вязала и шила всё, что нужно было Эйприл.

Фред был мальчиком с большим художественным даром. И от кого этот дар, было слишком очевидно.

Бабушка Фреда была из тех, кто, получи она с детства обучение искусству, непременно стала бы именитым мастером. Чем лучше был материал, тем ярче сияло её умение.

Среди сделанного бабушкой Фреда было немало прекрасного, но лучше всего оказался дождевик из непромокаемой ткани, который она сшила для Эйприл после похорон.

Из чёрной непромокаемой ткани с примесью каучука бабушка Фреда сработала великолепный женский дождевик.

На вопрос, где она отыскала такой отличный образец, она ответила, что подражала дождевикам, в которых ходят знатные дамы столицы, и прибавила кое-что от себя.

А то, что было надето на Севио, она сшила из обрезков, оставшихся после дождевика для Эйприл.

Дождевик сделали как можно более похожим на тот, что был у Эйприл, и оттого казалось, будто охотничий пёс носит на себе бирку с именем хозяйки.