— Эйприл.

На голос, назвавший её имя, Эйприл открыла глаза.

Педжин сказал:

— Возвращать деньги не нужно. Я заплатил по своей воле и сам решу, как их вернуть.

— Хорошо…

— Так что об этом забудем. А вот за то, что нашёл это место, хочу получить плату.

— Заплачу. Говори всё, чего хочешь.

— Когда-нибудь один-единственный раз прости меня.

— …

На его тихий голос Эйприл подняла на него глаза.

Лицо у него было спокойное.

— Пусть я буду тебе ненавистен, пусть захочешь меня убить, пусть окажусь последней сволочью — всего один раз.

— …

— Что бы я ни сделал — прости.

Дул ветер, а где-то началась месса, и слышался гимн монахов. Над ветром, обрывом и морем музыка расцветала пышно, как цветы.

— Сразу, кажется, не смогу… Ведь оттого, что пообещаешь простить, все чувства разом не исчезнут.

— Это верно.

— Но я постараюсь. Когда-нибудь простить.

Педжин подумал, что ответ вполне в её духе, тихо усмехнулся и пробормотал:

— Звучит так, будто простишь разве что перед самой смертью.

— Я же не знаю, насколько и в чём ты виноват.

— Тогда разумно.

Педжин, будто этого было довольно, свободно вздохнул полной грудью и похлопал по своей руке — берись. Эйприл крепко обхватила его руку, и они пошли к карете.

* * *

В поместье Рунос они вернулись глубокой ночью.

Хотя Эйприл их не зажигала, все газовые рожки горели. Ночь была сияющая.

Убрав урны и вещи в надёжное место, оба снова вышли из дома. Педжин сказал, что хочет взглянуть на большой бальный зал, где будут похороны.

Поздней ночью они направились к большому бальному залу. Сегодня снова шёл снег, но что-то уже намекало, что вот-вот потеплеет выше нуля, и оттого ложащийся снег казался просто уютным.

Пройдя по снегу, они дошли до бального зала — там было темно. Здесь висела люстра, а по стенам всюду были светильники.

В разгар лета на правом острове больше недели держались ночи, близкие к белым. Зато полярная ночь была длинной, и люстра как раз и служила тому, чтобы всю эту ночь напролёт было светло.

Педжин зажёг несколько настенных светильников.

Светильники висели часто и давали достаточно света, но, чтобы разглядеть, до чего этот зал прекрасен, их всё же не хватало.

Педжин, опешив, издал короткий смешок и обвёл зал взглядом:

— Тут и всех твоих денег, наверное, не хватило.

— Да, не хватило, и я взяла в долг под залог владений.

Зал было и не сравнить с тем, каким Педжин его помнил.

Бауман созвал всевозможных мастеров, оставшихся без работы после появления фабрик с их массовым производством, и они починили и заново покрасили всю здешнюю старинную мебель.

Когда род Рунос пал, слуги легче и больше всего растащили серебряные столовые приборы — и их тоже закупили заново.

И вазы, и то огромное количество занавесей, что опоясывали зал, и скатерти, и несметное множество свечей — всё до единого было высшего разбора.

Даже на мелочи, которых, поднявшись к люстре, толком и не разглядишь, она не жалела денег.

Оттого зал производил впечатление, будто его только что выстроил юноша, вдруг разбогатевший. И это как нельзя лучше шло стоявшей здесь Эйприл Рунос.

Эйприл вслед за ним оглядела зал и сказала:

— Это мой первый торговый корабль.

— …

— Это слишком? Думать о том, как заработать на похоронах родителей.

На её вопрос Педжин невольно усмехнулся:

— Ты что, их не знаешь? Да они бы не удержались — так бы тобой гордились.

— Думаешь?

— Конечно.

Педжин был в этом уверен.

Увидь прежний глава дома Рунос всё это, он наверняка так бы ею гордился, что, может, и слезу украдкой смахнул бы.

— Ведь они тебя так сильно любят.

Эйприл обернулась к Педжину, сказавшему это. И, широко улыбнувшись, кивнула:

— Да, верно.

— Но сначала — потанцуем.

— Потанцуем?

— Это же бальный зал. Вообще-то надо бы сначала устроить здесь бал, но это не выйдет. Так что потанцуем хотя бы вдвоём. Ради зала.

— Хм… Странно, но, кажется, ты прав.

— Ну же.

Педжин развёл руки — иди сюда.

Эйприл сделала вид, что колеблется, но отказываться от танца и не думала с самого начала.

В зале без музыки и без гостей они начали танцевать.

Музыки не было, и они сами, как придётся, отбивали такт голосом.

Быть может, на эти похороны не придёт никто.

Тогда первый торговый корабль Эйприл так и пойдёт ко дну.

Второго случая не будет, а заложенные владения Рунос распродадут по кускам.

Эйприл не ждала успеха и не боялась провала.

Только одно.

Жить так, как прежде, она не собиралась.

Она хотела огромной перемены.

Успех или провал — неважно. Лишь бы огромная.

Это и была та самая Эйприл, какую помнил Педжин.

Та, кто выше неба и земли, кто бывает зол до того, что это кажется чистотой, а порой выглядит просто человеком, поступающим по справедливости, — прирождённая хозяйка этих необъятных владений Рунос.

Танцевать без музыки оказалось веселее, чем думалось, и они танцевали долго.

* * *

То, что ничего не изменится, было ложью. И у Педжина, и у Эйприл при расставании вышла заминка.

Эйприл, по вежливости, которой её учили с детства, собралась выйти проводить, а Педжин со своим обычным недовольным лицом сказал:

— Чего ты за мной? Я сам дойду.

— Гостя надо проводить.

— С каких это пор я гость? Я всегда вваливался, когда хотел.

— Хм, вот это точно правда.

Эйприл подтвердила это с таким жаром, что Педжину, в свою очередь, стало не по нраву уже это. Лицо у него сделалось смешное, и Эйприл сама не заметила, как рассмеялась.

Педжин проводил её до спальни, и после этого ни одному из них не захотелось ни уходить, ни отпускать. Оба смутно угадывали чувства друг друга, и никто никого не торопил.

Эйприл не любила таких минут, когда ни туда ни сюда, и попросту, откровенно, схватила Педжина за руку.

— Не уходи.

Эта прямота была ему приятна, и всё же Педжин ответил не то, что думал:

— Его Величество сказал, что я слишком много бездельничаю, — велел хотя бы карманников ловить. Надо показать результат.

— Вот здесь и делай. Здесь и лови.

Сказано было так твёрдо, что Педжин едва не ответил, что так и сделает.

Убеждать лицом — уже нехорошо, но ещё хуже убеждать взглядом.

Это было очевидно — раз уж он находил убедительными слова Эйприл, которая, глядя на него в упор своими бесподобно красивыми глазами, несла несусветное: «Лови в моём доме вора, забравшегося в чужой».

Глаза, подобные пламени глубокой ночью, завораживали.

Слова отказа не шли, и он лишь несколько раз взглядом проверял часы; в конце концов Эйприл отпустила его воротник и сказала:

— Ладно, иди.

— А чего так легко отпускаешь?

— Ты же сам собрался.

— Разве я по своей воле ухожу? Ты должна держать и просить не уходить.

Опешив от такого упрёка, Эйприл сказала:

— Хорошо, что нам с тобой не пожениться. Всё равно ссорились бы каждый день и разошлись.

— Это мои слова.

— Видно, они у нас общие.

Так они и препирались; Педжин вышел было, будто и вправду собрался уходить, но тут же вернулся.

В руках у него были бутылка и два стакана. Уходить ему тоже изрядно не хотелось.