Когда музыка смолкла, Педжин проводил Хайди к её столу.

Хайди с раскрасневшимся лицом сказала Миллеру:

— Ну и брат у кого-то — а танцует-то как хорошо.

— И всё же я лучше, правда?

— М-м.

— Скажи хотя бы, что лучше.

— Пусть будет так.

Миллеру было мило её лицо, полное смеха, и он засмеялся вслед за ней.

Педжин поцокал языком, будто ему противно на это смотреть:

— Я в империю уехал как раз потому, что смотреть на это не мог. Придётся ехать снова.

— Не уезжай. Я перестану.

Миллер сделал вид, что удерживает Педжина. Подыграв ему, Педжин снова повернулся, чтобы отыскать Эйприл.

Опасности побега не было, но чем больше разгорался бал, тем больше становилось пьяных, которые могли ей угрожать.

Педжин, думая, что пора уже уводить Эйприл, обвёл взглядом весь зал.

— Рунос.

Но такого приметного платья в поле зрения не было.

Педжин торопливо осмотрел все уголки зала.

Не будет преувеличением сказать, что главной темой сегодняшнего бала была охота на ведьм.

Со всех сторон зала слышались рассказы о том, как церковь в прежние времена выискивала ведьм, как пытками добывала признания.

Не было там ни одного, кто не понимал бы, в чей адрес эти рассказы.

Когда торопливость Педжина обратилась наконец в тревогу, одна знатная барышня сказала ему:

— Э-э, госпожа Рунос, если вы о ней, недавно вышла из зала.

— А… Ах, вот как. Благодарю.

Педжин учтиво поклонился и вышел из зала.

* * *

Эйприл старалась не откликаться на разговоры об охоте на ведьм.

Но, пока Хайди танцевала с Педжином, слушать голоса, делавшиеся всё резче, будто в насмешку над ней, она больше не могла. От этих откровенно угрожающих, обращённых к ней разговоров её мутило.

Эйприл нужен был свежий воздух, и она, развернувшись, направилась к двери зала.

Выбежав из зала, Эйприл, в поисках места, где никого нет, свернула на тропинку в лесу.

Снег вокруг зала прислуга дворца без конца расчищала, так что, даже если он и лежал, следы едва отпечатывались, — но там, где снег не убирали, было иначе.

Снег доходил Эйприл до середины бедра.

Пройдя по снегу совсем немного, Эйприл, будто зацепившись ногой, повалилась в сугроб. Идти дальше не было сил.

Злость была, а способа её унять не было, и оттого наваливалось бессилие. Человек, видно, в конце концов сам загоняет себя в ярмо бессилия.

Она знала, что время в конце концов уймёт эту волну гнева.

Когда волна уляжется, вернутся и силы сделать следующий шаг, но вытерпеть время до тех пор она не могла.

Когда Эйприл лежала в снегу, как человек, махнувший рукой на всё, включая саму жизнь, вышедший её искать Педжин подошёл и заговорил:

— Ты что делаешь?

— Устала.

Сказав это, Эйприл оттолкнула его руку.

Педжин с оторопью посмотрел на Эйприл, разок поцокал языком и растянулся прямо на снегу.

Когда Эйприл, лежавшая свернувшись и закрыв глаза, открыла их, прямо рядом оказался профиль Педжина.

— Ты что делаешь?..

— Устал.

На тот же вопрос вернулся тот же ответ. Правда, в ответе Педжина сквозило озорство.

Умом она понимала, что настал миг сказать что-нибудь вроде «зачем пошёл за мной» или «иди внутрь», но с языка это не сходило. Просто телесная усталость отбивала всякое желание шевелиться.

Педжин мельком глянул на засыпавшую Эйприл и сказал:

— Подвинься хоть на пядь.

На эти слова Эйприл нехотя открыла глаза.

Педжин снял пиджак и постелил его на снег. Он хотел сказать, чтобы она положила на пиджак хотя бы касавшуюся снега щёку.

Когда Эйприл нахмурилась, Педжин наклонился и сказал:

— Не подвинешься — я снова начну.

— Что?

— Целую эпопею о моём лице. Лицо, которое сколько ни хвали, всё ма…

Не успел он договорить, как Эйприл выхватила пиджак, встряхнула его, расстелила и снова легла сверху.

Улёгшись так, она нашла смешными и собственный поступок, и его самовосхваление, и у неё невольно вырвался смешок.

Только что была так зла — и отчего же снова так быстро смеётся, она понять не могла.

Педжин был в рубашке и белом жилете — одетым не настолько тепло, чтобы лежать на снегу.

Мне-то самой нипочём, но Педжин, выросший в империи, того и гляди простудится, — подумала она.

В конце концов Эйприл, опершись на обе руки, приподнялась и сказала:

— Вставай. Замёрзнешь насмерть.

— А лёжа тут — мягко и хорошо. Теперь понимаю, почему люди засыпают в снегу и умирают.

— Не говори таких вещей.

Умереть, уснув в снегу.

Эйприл до крайности не понравилось, что эти слова относятся к Педжину, и она вцепилась в его жилет. И попыталась поднять, но он, вопреки виду, был довольно тяжёл.

А может, он нарочно упирался, чтобы не подниматься. Ведь он был не простой озорник.

Понатужившись, Эйприл на полпути сдалась. И, когда тело обмякло, сама того не заметив, легла ему на грудь. То ли ей и вправду было холодно, но её потянуло тепло, что исходило от его тела. Хотя, может, ей просто не на что было свалить вину, вот она и валила её на тепло.

Была пора, когда она бежала от всякого тепла на свете, — и Эйприл не могла понять, отчего вдруг стала тосковать по его теплу.

На самом деле знала.

Ответ она знала прекрасно.

Эйприл подумала, что уж лучше бы он отверг её напрочь.

Но Педжин на её внезапный порыв не ответил ни словом, ни жестом отказа, а тело её, растаявшее в тепле, не желало легко двигаться.

Хорошо было хотя бы то, что и в ответ он ничего не предпринимал.

Педжин ни соглашался, ни отрицал и был тих, как мертвец. Больше того — с какого-то момента она почувствовала, как его дыхание делается всё слабее и наконец замирает.

Оставить и это без внимания Эйприл не смогла и, подняв голову, сказала:

— Ты почему не дышишь?

— А что делать, притворись, что не замечаешь.

— Чего?

— Что я не могу дышать.

— Тяжело?

— Думаешь, от тяжести?..

Когда Педжин попенял, Эйприл, растерянно поводив глазами, сказала:

— Не могу притвориться. Ты уж слишком не дышишь.

— Ох, до чего же ты привередливая.

Сказав это, он обхватил рукой плечо Эйприл и притянул её к себе ещё крепче.

Его рука, будто утешая, поглаживала её плечо. Прикосновение это оказалось на удивление мягким, и от него делалось хорошо.

Вдоволь так её похлопав, Педжин приподнялся, отряхнул засыпанный снегом пиджак и накинул его на плечи Эйприл:

— Пойдём внутрь. Мне холодно.

— Пока не хочу заходить.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— А что не хочешь?

— Проигрывать.

Во взгляде говорившей это Эйприл сквозило упрямство.

Педжину захотелось прямо взглянуть ей в глаза, и он наклонился. На свете бывали и маленькие хищники. Например, звери, владеющие ядом или острым оружием.

Красные глаза Эйприл, светившиеся в ночи, Педжин находил жутковатыми. Но, как ни странно, эта жуть его удовлетворяла. Взгляд был как у воина.

— Вот таким и надо быть.

На эти невзначай оброненные им слова Эйприл, будто не понимая, о чём он, нахмурилась и чуть склонила голову набок.

Тогда Педжин наклонился ещё ниже и, глядя ей в глаза совсем близко, сказал:

— Только с таким взглядом и можно хоть что-нибудь выиграть.

Он неспешно продолжил:

— В детстве эта твоя дер… нет, для человека рода Рунос это не дерзость.

— Да, не дерзость.

— Эти глаза, что знают себе цену, мне были противны, а теперь вполне себе нравятся.

— …

— Ведь я не хочу, чтобы ты сломалась.

Педжин не знал, говорит ли он правду или лжёт.

Это должно было быть ложью, но, напротив, было столь искренним, что он сам себе поражался.