* * *

Педжин проспал ещё долго после того, как Эйприл вышла из комнаты.

Он ненадолго встал только тогда, когда дождь перестал и хлынуло солнце, — задёрнул занавеси, а сразу после этого сон снова его сморил, и он лёг обратно.

Проспав так целые сутки, он наконец полностью восстановился.

Педжин увидел как раз вернувшуюся в спальню Эйприл и сказал:

— Голова кружится.

— Столько поспишь — обычно и кружится.

Эйприл попеняла ему и тут же с посерьёзневшим лицом сказала:

— Ты не появлялся, и приезжали и господин Пол, и господин Логан. Проверить, как ты.

— Приезжали — и просто уехали?

— Да, просили тебя не будить. Сказали, ты впервые за долгое время глубоко уснул.

— Выспался я и правда хорошо.

Педжин, что бывало редко, смутился и тут же поймал сливу с её кулак, которую бросила ему Эйприл.

Он откусил от сливы большой кусок и сказал:

— Я что, и вправду в спячку впадаю? Отчего меня так клонит?

— Говорят, ты в последнее время каждый день засыпал под выпивку? И всё равно спал плохо.

— Ага, и дел много. И брат меня бесил, вот я и был на взводе.

Сказав это, он поднялся.

Оттого ли, что переспал, Педжин покачнулся и оперся об Эйприл.

Эйприл тяжёлым голосом пробормотала:

— Говорят, ты просыпался от кошмаров.

— Да.

— От каких кошмаров?

— …

— Я спрашиваю, какие кошмары.

— Разные.

— И отчего они тебе снятся?

— Сначала, кажется, оттого, что было совестно, что я тебе лгал, — сказал Педжин и уткнулся лицом ей в плечо.

Эйприл спросила:

— А теперь?

— А теперь, наверное, оттого, что я тебя жажду.

— …

— Видно, пошёл в брата. Оттого, видно, и быть нелюбимым не хочу.

Он пробормотал недоспавшим голосом:

— Оставь. Оставишь — и я, и жажда исчезнем…

В её доме Педжина, похоже, особенно легко клонило в сон. И кошмары не снились. Птичьи голоса, что вечно его будили, казались сладостными, и даже оставшийся в памяти запах «баттерскотча» смягчал его сон.

Он и вправду, будто в спячке, добрал в доме Эйприл весь недостающий сон. Он и сам, похоже, силился проснуться, но тело не слушалось.

Немного опершись на неё, Педжин поднял голову. А потом с детским лицом сказал:

— Не хочу уходить. Хорошо бы, если бы ты сказала мне не уходить.

— Я и так много тебе спустила.

— Так спусти ещё немного. Я ведь в декабре уеду. Осталось всего три месяца.

Он выспался, а лёгкости в нём, похоже, не прибавилось.

Эйприл посмотрела на такого Педжина и через силу вздохнула:

— Господин Кис скоро освободится и приедет. Давай до его прихода просмотрим перечень происшествий на заводе.

— Вместе?

— Ты же просил сказать тебе не уходить.

— Ага, понял. Давай читать.

Сказав это, он с ангельским лицом чисто улыбнулся. Такой улыбки она видела впервые.

* * *

Леон Кис провёл день как на иголках.

Работники, вернувшиеся на завод после выходного в честь дня победы, к счастью, ничего подозрительного не заметили.

Леон особенно приглядывался к сторожке, где выбили и починили шкафчик с ключами, но и сторож не почуял ни малейшего подвоха.

Впрочем. Умение было выдающееся.

Бауман несколькими взмахами кисти воссоздал даже фактуру старого дерева. Вчера, пока не высохло, всё же виделась разница, а высохнув, оно давало блеск, который никак не отличишь от соседней запылённой древесины. Настоящее волшебство.

— Господин Леон, у вас сегодня рука будто не в порядке — всё хорошо?

Сторож, заметив, что рука Леона не двигается свободно, спросил это, и Леон, скрыв поднявшуюся жуть, отговорился:

— А, это… Я вчера дома картошку резал.

— Надо же. С ножом надо осторожнее — маленький нож не значит менее острый.

— Вот и я о том. До чего же больно от этого маленького ножа!

Он выкрутился так, вспомнив разговор Эйприл Рунос о картошке, и сторож принял это как есть. По спине потёк холодный пот.

— Ну что ж, начнём заново.

Собрав работников, начальник завода, как всегда, произнёс длиннейшую утреннюю речь и поднял огромный рычаг возле буровой скважины. И завод снова заработал.

Все работники надевали защитные костюмы и завели разговор, который частенько повторялся:

— Говорят, Эйприл Рунос не умирала из-за того самого красителя?

— Полицейские из управления, говорят, спустились в подвал, а там все стены им покрыты.

— И насколько же главы дома Рунос об этом знали?

— Мне откуда знать, до такого-то.

Обычно Леон пропускал этот разговор мимо ушей, а сегодня — нет.

Он всё время был как на иголках — вдруг заметят следы проникновения, — и так дошло до обеда.

Еду набирали, обходя с подносом, и поднос у Леона всегда был пустее некуда. Оттого что раздатчики особенно на нём экономили.

— Что человек герцогства понимает во вкусе? Ел бы себе картошку.

— А, конечно, конечно…

Привычно улыбаясь и на оскорбления, Леон еле-еле получил одну варёную картофелину и вернулся в угол столовой. И это могли отобрать, так что он торопливо ел в углу, и вдруг вспомнил тех двоих, кого видел вчера.

Слова Педжина и вправду его тронули, но, если по правде, склонило его это лицо.

Издали он видел его несколько раз, а вот так близко — впервые, и лицо было настолько красивым, что не верилось: как с таким лицом в жизни могут быть невзгоды?

И то, что императорская чета так полюбила уроженца герцогства, можно было объяснить детским желанием заполучить в руки шедевр мастера фарфоровых кукол.

С таким лицом и слова звучали убедительнее.

А Эйприл Рунос…

Она наполовину совпадала со слухами, а наполовину — нет. Впрочем, правды в них было больше половины.

Она была холоднее слухов, красивее и невозмутимее. Красные глаза, глядевшие на человека, сбивали с толку, как холодное пламя.

Кто бы подумал, что она такая сильная.

Леон кое-как проглотил картошку, дослужил остаток смены и вышел с завода.

Тайком добраться до поместья Рунос было нетрудно. Имперский полицейский ждал у его дома, посадил его и отвёз в поместье Рунос.

Похоже, восстал против империи не один Педжин. Часть его подчинённых двигалась следом.

Когда Леон прибыл в поместье Рунос, его радушно встретил Бауман, с которым он познакомился накануне, и отвёл в кабинет Эйприл.

— Господин Леон, как рука?

— А, ничего. Лекарство, которое дал господин комиссар, очень крепкое.

— Осторожнее, так и привыкнуть недолго.

— Да, буду осторожен.

Разговаривая так, Бауман открыл дверь кабинета, а потом, будто у него было две личности, застыл лицом и сказал Педжину:

— Вы слишком близко к барышне.

А потом достал из кармана рулетку и измерил расстояние между Педжином и Эйприл:

— Отойдите не менее чем на три метра.

— Господин Бауман, я ведь всё равно…

— Да, в декабре уезжаете. Тем более надо отвыкать, молодой господин.

Сказав это, Бауман отодвинул Педжина от Эйприл подальше и вышел, до последнего предостерегая его взглядом.

Едва Бауман закрыл дверь, Педжин вернулся на своё прежнее место рядом с Эйприл и сказал:

— Не слишком ли он меня возненавидел за один день?

— Какой ещё день? Он и раньше тебя не жаловал.

— Он меня остерегался, но не ненавидел. А теперь ненавидит.

— Оттого что дорожит мной.

— Как и госпожа Ив, любит тебя больше внуков, говорю же.

Педжин поворчал, а Эйприл спросила Леона:

— Вы поели?

— А, я поздно обедал.

— Всё равно до ужина ещё далеко, поешьте вот это с нами. А, и это вкусно.

Эйприл поднялась и полной горкой положила Леону на тарелку сладости, которые принёс Бауман.

Леон пристально посмотрел на тарелку.

— Здесь я такой же человек, как все…

— О чём вы?

Эйприл спросила, и Педжин, наливая Леону чаю, попенял:

— Поживи в империи — почти каждый день слушаешь про картошку.

— Верно. «Ел бы себе картошку».

— Что картошки в герцогстве много, правда, но мы ведь не одну картошку едим. И сыр едим.

— Хотя по большей части картошку.

— А что поделаешь, если ничего, кроме картошки, не растёт.

Пока эти двое перебрасывались словами, Эйприл переводила взгляд с одного на другого и пробормотала:

— Впервые в жизни слышу столько раз слово «картошка» за такое короткое время.

Тогда Педжин посмотрел на Эйприл и сказал:

— Картошка, картошка, картошка.

— Ты ещё и добавляешь. Ты что, ребёнок?

— Нет, но милый.

Эйприл толкнула выспавшегося и несущего чепуху Педжина, и тот с размахом изобразил, что его отбросило, а потом вернул Леону полную чашку чая.

Эйприл дивилась, что у Педжина, выходца из герцогского дома, хозяев герцогства, и у Леона, которому и на еду не хватало, есть общие воспоминания о жизни в империи человеком герцогства. И ни у того ни у другого воспоминания эти хорошими не были.

Оба выбирались из тумана, созданного империей, — того самого, что застил им обзор.