* * *
Педжин проспал ещё долго после того, как Эйприл вышла из комнаты.
Он ненадолго встал только тогда, когда дождь перестал и хлынуло солнце, — задёрнул занавеси, а сразу после этого сон снова его сморил, и он лёг обратно.
Проспав так целые сутки, он наконец полностью восстановился.
Педжин увидел как раз вернувшуюся в спальню Эйприл и сказал:
— Голова кружится.
— Столько поспишь — обычно и кружится.
Эйприл попеняла ему и тут же с посерьёзневшим лицом сказала:
— Ты не появлялся, и приезжали и господин Пол, и господин Логан. Проверить, как ты.
— Приезжали — и просто уехали?
— Да, просили тебя не будить. Сказали, ты впервые за долгое время глубоко уснул.
— Выспался я и правда хорошо.
Педжин, что бывало редко, смутился и тут же поймал сливу с её кулак, которую бросила ему Эйприл.
Он откусил от сливы большой кусок и сказал:
— Я что, и вправду в спячку впадаю? Отчего меня так клонит?
— Говорят, ты в последнее время каждый день засыпал под выпивку? И всё равно спал плохо.
— Ага, и дел много. И брат меня бесил, вот я и был на взводе.
Сказав это, он поднялся.
Оттого ли, что переспал, Педжин покачнулся и оперся об Эйприл.
Эйприл тяжёлым голосом пробормотала:
— Говорят, ты просыпался от кошмаров.
— Да.
— От каких кошмаров?
— …
— Я спрашиваю, какие кошмары.
— Разные.
— И отчего они тебе снятся?
— Сначала, кажется, оттого, что было совестно, что я тебе лгал, — сказал Педжин и уткнулся лицом ей в плечо.
Эйприл спросила:
— А теперь?
— А теперь, наверное, оттого, что я тебя жажду.
— …
— Видно, пошёл в брата. Оттого, видно, и быть нелюбимым не хочу.
Он пробормотал недоспавшим голосом:
— Оставь. Оставишь — и я, и жажда исчезнем…
В её доме Педжина, похоже, особенно легко клонило в сон. И кошмары не снились. Птичьи голоса, что вечно его будили, казались сладостными, и даже оставшийся в памяти запах «баттерскотча» смягчал его сон.
Он и вправду, будто в спячке, добрал в доме Эйприл весь недостающий сон. Он и сам, похоже, силился проснуться, но тело не слушалось.
Немного опершись на неё, Педжин поднял голову. А потом с детским лицом сказал:
— Не хочу уходить. Хорошо бы, если бы ты сказала мне не уходить.
— Я и так много тебе спустила.
— Так спусти ещё немного. Я ведь в декабре уеду. Осталось всего три месяца.
Он выспался, а лёгкости в нём, похоже, не прибавилось.
Эйприл посмотрела на такого Педжина и через силу вздохнула:
— Господин Кис скоро освободится и приедет. Давай до его прихода просмотрим перечень происшествий на заводе.
— Вместе?
— Ты же просил сказать тебе не уходить.
— Ага, понял. Давай читать.
Сказав это, он с ангельским лицом чисто улыбнулся. Такой улыбки она видела впервые.
* * *
Леон Кис провёл день как на иголках.
Работники, вернувшиеся на завод после выходного в честь дня победы, к счастью, ничего подозрительного не заметили.
Леон особенно приглядывался к сторожке, где выбили и починили шкафчик с ключами, но и сторож не почуял ни малейшего подвоха.
Впрочем. Умение было выдающееся.
Бауман несколькими взмахами кисти воссоздал даже фактуру старого дерева. Вчера, пока не высохло, всё же виделась разница, а высохнув, оно давало блеск, который никак не отличишь от соседней запылённой древесины. Настоящее волшебство.
— Господин Леон, у вас сегодня рука будто не в порядке — всё хорошо?
Сторож, заметив, что рука Леона не двигается свободно, спросил это, и Леон, скрыв поднявшуюся жуть, отговорился:
— А, это… Я вчера дома картошку резал.
— Надо же. С ножом надо осторожнее — маленький нож не значит менее острый.
— Вот и я о том. До чего же больно от этого маленького ножа!
Он выкрутился так, вспомнив разговор Эйприл Рунос о картошке, и сторож принял это как есть. По спине потёк холодный пот.
— Ну что ж, начнём заново.
Собрав работников, начальник завода, как всегда, произнёс длиннейшую утреннюю речь и поднял огромный рычаг возле буровой скважины. И завод снова заработал.
Все работники надевали защитные костюмы и завели разговор, который частенько повторялся:
— Говорят, Эйприл Рунос не умирала из-за того самого красителя?
— Полицейские из управления, говорят, спустились в подвал, а там все стены им покрыты.
— И насколько же главы дома Рунос об этом знали?
— Мне откуда знать, до такого-то.
Обычно Леон пропускал этот разговор мимо ушей, а сегодня — нет.
Он всё время был как на иголках — вдруг заметят следы проникновения, — и так дошло до обеда.
Еду набирали, обходя с подносом, и поднос у Леона всегда был пустее некуда. Оттого что раздатчики особенно на нём экономили.
— Что человек герцогства понимает во вкусе? Ел бы себе картошку.
— А, конечно, конечно…
Привычно улыбаясь и на оскорбления, Леон еле-еле получил одну варёную картофелину и вернулся в угол столовой. И это могли отобрать, так что он торопливо ел в углу, и вдруг вспомнил тех двоих, кого видел вчера.
Слова Педжина и вправду его тронули, но, если по правде, склонило его это лицо.
Издали он видел его несколько раз, а вот так близко — впервые, и лицо было настолько красивым, что не верилось: как с таким лицом в жизни могут быть невзгоды?
И то, что императорская чета так полюбила уроженца герцогства, можно было объяснить детским желанием заполучить в руки шедевр мастера фарфоровых кукол.
С таким лицом и слова звучали убедительнее.
А Эйприл Рунос…
Она наполовину совпадала со слухами, а наполовину — нет. Впрочем, правды в них было больше половины.
Она была холоднее слухов, красивее и невозмутимее. Красные глаза, глядевшие на человека, сбивали с толку, как холодное пламя.
Кто бы подумал, что она такая сильная.
Леон кое-как проглотил картошку, дослужил остаток смены и вышел с завода.
Тайком добраться до поместья Рунос было нетрудно. Имперский полицейский ждал у его дома, посадил его и отвёз в поместье Рунос.
Похоже, восстал против империи не один Педжин. Часть его подчинённых двигалась следом.
Когда Леон прибыл в поместье Рунос, его радушно встретил Бауман, с которым он познакомился накануне, и отвёл в кабинет Эйприл.
— Господин Леон, как рука?
— А, ничего. Лекарство, которое дал господин комиссар, очень крепкое.
— Осторожнее, так и привыкнуть недолго.
— Да, буду осторожен.
Разговаривая так, Бауман открыл дверь кабинета, а потом, будто у него было две личности, застыл лицом и сказал Педжину:
— Вы слишком близко к барышне.
А потом достал из кармана рулетку и измерил расстояние между Педжином и Эйприл:
— Отойдите не менее чем на три метра.
— Господин Бауман, я ведь всё равно…
— Да, в декабре уезжаете. Тем более надо отвыкать, молодой господин.
Сказав это, Бауман отодвинул Педжина от Эйприл подальше и вышел, до последнего предостерегая его взглядом.
Едва Бауман закрыл дверь, Педжин вернулся на своё прежнее место рядом с Эйприл и сказал:
— Не слишком ли он меня возненавидел за один день?
— Какой ещё день? Он и раньше тебя не жаловал.
— Он меня остерегался, но не ненавидел. А теперь ненавидит.
— Оттого что дорожит мной.
— Как и госпожа Ив, любит тебя больше внуков, говорю же.
Педжин поворчал, а Эйприл спросила Леона:
— Вы поели?
— А, я поздно обедал.
— Всё равно до ужина ещё далеко, поешьте вот это с нами. А, и это вкусно.
Эйприл поднялась и полной горкой положила Леону на тарелку сладости, которые принёс Бауман.
Леон пристально посмотрел на тарелку.
— Здесь я такой же человек, как все…
— О чём вы?
Эйприл спросила, и Педжин, наливая Леону чаю, попенял:
— Поживи в империи — почти каждый день слушаешь про картошку.
— Верно. «Ел бы себе картошку».
— Что картошки в герцогстве много, правда, но мы ведь не одну картошку едим. И сыр едим.
— Хотя по большей части картошку.
— А что поделаешь, если ничего, кроме картошки, не растёт.
Пока эти двое перебрасывались словами, Эйприл переводила взгляд с одного на другого и пробормотала:
— Впервые в жизни слышу столько раз слово «картошка» за такое короткое время.
Тогда Педжин посмотрел на Эйприл и сказал:
— Картошка, картошка, картошка.
— Ты ещё и добавляешь. Ты что, ребёнок?
— Нет, но милый.
Эйприл толкнула выспавшегося и несущего чепуху Педжина, и тот с размахом изобразил, что его отбросило, а потом вернул Леону полную чашку чая.
Эйприл дивилась, что у Педжина, выходца из герцогского дома, хозяев герцогства, и у Леона, которому и на еду не хватало, есть общие воспоминания о жизни в империи человеком герцогства. И ни у того ни у другого воспоминания эти хорошими не были.
Оба выбирались из тумана, созданного империей, — того самого, что застил им обзор.
