Контент удален!

Но его взгляд снова рассеялся, и рука замерла.

Элеонора тут же бросилась вниз по лестнице — показать мужу ту самую племянницу, которую он ждал. Застыв в прихожей, она увидела Эйприл, разговаривающую с Каяни.

Семь лет.

За эти семь лет Эйприл превратилась в зрелую женщину.

На балу она была в нарядном платье, а сегодня на ней оказалось платье её покойной матери — видимо, другого и не было.

— Давно не виделись, тётушка.

Пока Эйприл здоровалась, Каяни, словно боясь, что письмо порвут, спрятал приглашение за спину.

Элеонора взяла себя в руки и ответила:

— Да, давно не виделись.

— Как здоровье дяди?

Элеонора долго думала, что ответить.

Кто знает, что у неё на душе.

Её дядя онемел от горя, поседел — а она, потеряв родителей на глазах, спустя семь лет приходит с приглашением на похороны. Кто поймёт, что у неё внутри?

Элеонора, собиравшаяся выгнать Эйприл сразу при встрече, внезапно отвернулась — слёзы подступили сами собой.

Эйприл тихо усмехнулась:

— Простите.

— За что? Тебе-то за что извиняться?

— По сути, это из-за меня.

Элеонора, услышав это, резко спустилась и схватила её за руку:

— Идём со мной.

Она потащила Эйприл в библиотеку.

— Я сама дойду, — запротестовала Эйприл.

— Ты всё такая же дерзкая.

Элеонора бросила это небрежно и поставила Эйприл перед Джеффом.

Эйприл распахнула глаза — он постарел гораздо сильнее, чем она помнила.

Джеффу теперь было столько же, сколько её отцу в день его смерти. Но тогда у её отца не было ни одного седого волоса.

Элеонора выкрикнула:

— Она говорит, что это её вина — что дом Лунос так пал. И ты молчишь? Скажи ей, что это не так!

Эйприл, кажется, начала понимать, что происходит.

Некоторое время в библиотеке слышны были только попытки Элеоноры сдержать рыдания.

Она наконец взяла себя в руки и сказала Эйприл:

— Хватит. Не обращай внимания на этого человека. Пойдём вниз.

Но как только она договорила, из горла Джеффа вырвался звук — похожий на свист ветра.

Они обе одновременно обернулись.

Связки, не использовавшиеся семь лет, не могли произнести ни слова, но Джефф отчаянно пытался выдавить хоть какой-то звук.

Элеонора бросилась к нему:

— Я пойму. Говори что угодно. Я пойму. Я всё услышу.

Свист перерос в звук, похожий на звериный стон.

Элеонора, вся в слезах, улыбнулась:

— Ты хочешь сказать, что она не виновата? Так? Я правильно услышала?

— А-а… А-а…

Джефф закашлялся.

Эйприл выбежала и вернулась с водой.

Элеонора взяла стакан:

— Спабибо, Эйприл. На, выпей.

Джефф долго кашлял, наконец с трудом глотнул воду.

Он был так измотан, что откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и тяжело дышал.

Когда Элеонора встала, чтобы позвать слуг и перенести мужа в кровать, Джефф схватил её за руку.

Она посмотрела на его сжатые пальцы, затем повернулась к Эйприл:

— Может, переночуешь? Похоже, ему нужно многое тебе сказать…

— Элли…

— …

— Элли…

Впервые за семь лет Джефф Мэрроу издал звук.

— Элли, любовь моя…

Элеонора медленно обернулась к мужу.

Она только сейчас поняла: первое слово, которое он захотел произнести за семь лет молчания, — было её имя.

***

Элеонора по-прежнему была убеждена, что Джефф заговорил из-за племянницы.

Впрочем, она не отрицала и того, что, когда он смог произнести звук, первым, кого он захотел позвать, была она, а первыми словами — признание в любви.

Эйприл не смогла уехать из дома Мэрроу — Элеонора настояла, чтобы она осталась и выслушала всё, что Джефф хотел сказать.

Элеонора с недоумением спросила:

— Ты видела, сколько сейчас времени? Собираешься ехать в особняк Лунос ночью?

В такую метель экипаж не мог подняться на холм, и Эйприл, которая планировала идти пешком от подножия, поняла, что её застали врасплох.

Чувствовать, что кто-то о тебе заботится, было странно.

Особенно от такой вспыльчивой и открытой женщины, как Элеонора — в доме Лунос таких не было, и это казалось почти чужим.

Завтра воскресенье, выходной Феджина, и они планировали поужинать вместе. Так что переночевать было даже удобно.

Пока готовили спальню, Эйприл играла с Каяни в шахматы.

Каяни заметил:

— Говорят, инспектор Феджин простудился.

— Да, после того как нырнул в море.

Каяни кивнул:

— В море, знаете, нужно заходить один раз и выходить один раз. Нельзя входить и выходить несколько раз. А он, говорят, постоянно выходил — чтобы проверить, где вы.

— Это просто наблюдение.

— Вы так думаете?

Каяни наклонил голову, глядя на неё.

В его лице Эйприл начала узнавать черты Луносов. Он был больше похож на её отца, чем на Джеффа.

— Ты похож на моего отца, — сказала она.

— Мне часто говорят. Что я похож на дядю.

Каяни, явно польщённый, улыбнулся.

Шахматная партия была даже не битвой — Эйприл легко выиграла.

Каяни воспринимал игру как светскую беседу, а Эйприл сосредоточилась на доске. Те, кто сосредоточен, всегда просчитывают на несколько ходов вперёд. Каяни проиграл быстро.

Когда партия закончилась, Каяни ещё раз перечитал приглашение:

— В мае.

— Да. Хороший месяц — начало сезона.

— Да, нет месяца прекраснее нашего мая.

Похороны назначили на май.

Прошло семь лет, церемония была скорее формальностью — так что она выбрала самый красивый месяц в герцогстве.

Среди вечных снегов на горных хребтах и зелени, которая каждый год казалась новой, она наконец решила отпустить родителей. Апрель, месяц её рождения, тоже был неплох, но хоронить их хотелось в красоте.

Эйприл часто думала об апреле.

Красота мая ей не шла — хорошо, что она родилась в апреле.

Уже не зима, но ещё не весна.

Снег тает грязными лужами, небо почти всегда серое, идут дожди.

Ни единого цветка.

Но она не ненавидела апрель — потому что в этом месяце рыбаки, пережившие суровое зимнее море, дольше всего махали друг другу на прощание.

Попрощавшись с Каяни и войдя в спальню, Эйприл замерла от избыточной нежности в обстановке. Элеонора, у которой был только сын, явно выплеснула всю свою нерастраченную любовь к «дочери».

Впрочем, винить её было трудно. В счастливые дни Эйприл была девочкой, у которой всё должно было быть пышно и ярко.

Помня ту девочку до четырнадцати лет, Элеонора и выбрала этот роскошный балдахин и ленты, обвивающие столбы.

На столе стояла корзина, полная роз.

В спальне, где были собраны все прекрасные вещи, которые у неё были, Эйприл долго молчала. Сначала от смущения, потом — от тоски.

Всё, что у неё было, — была любовь родителей.

И всё, что исчезло, — тоже она.

Эйприл стиснула зубы и медленно закрыла глаза, чтобы слёзы не упали.

Лёжа в кровати, она снова и снова думала: она правильно сделала, что поехала к родственникам.

И сколько бы она ни перебирала в уме — это было правильное решение.