Контент удален!

***

Феджин перелистывал протокол и цокал языком.

Бред. С 12:17 морганий стало в среднем на семь больше, чем раньше. В коридоре температура на один градус выше, чем там, где сидит Эйприл. И прочая белиберда, лихорадочно написанная, чтобы заполнить пустоту.

Феджин снял трубку внутреннего телефона на стене участка, швырнул протокол на стол и сказал:

— В столичном управлении, выходит, сидят одни старики и идиоты? Или это у вас такое место для дожития перед пенсией?

Начальник столичной полиции герцогства растерянно ответил:

— Не надо так жёстко...

— Я говорю правду, а вы называете это жёсткостью? Как тогда говорить? «Не слишком ли вы расслабились»?

Начальник был намного старше Феджина и стоял выше по званию, но упрекнуть присланного из Империи полицейского, да ещё единственного кровного родственника великого герцога, не мог.

Феджин, продолжая разговор, ухватил сзади за воротник Эйприл, которая чуть не вываливалась из окна, разглядывая улицу.

Она обернулась с недовольным лицом, но он не обратил внимания и продолжил:

— Как это я расслабился? Человек, который живёт в Империи вдали от семьи и работает в полиции... Ладно, вы тут накажите своих, а мне дайте подозреваемую. Всё, отбой.

С этими словами он положил трубку и повернулся к Эйприл, которая сверлила его взглядом.

— Что? Чего уставилась?

— Я что, ребёнок? Не хватай меня.

— Дети так и думают. У них раздутое эго.

Ей было неприятно, что с ней обращаются как с ребёнком, а его ответ сделал только хуже. Эйприл съязвила:

— Ты ни капли не изменился. Мог бы хоть чуть-чуть.

— А зачем мне меняться, я и так прекрасен.

От его наглости у неё пропал дар речи. Хотелось ответить ещё что-то, но за семь лет она почти не разговаривала — она чувствовала, что в перепалке проиграет, и отвернулась к окну.

Всё тем же напускным тоном она спросила:

— Говорят, ты хотел передать дело церкви?

— Ведьмы — их профиль. Ну, они сами так считают.

— А что думает Миллер?

Феджин, поддержав её показное спокойствие, ответил безразлично:

— Мой брат хотел бы передать тебя церкви.

— Он боится, что я убью великого герцога и его жену? Каким образом?

— Не знаю. Если ты ведьма, возможно, у тебя бы получилось.

Эйприл невольно вздохнула, глядя на его беспечное лицо и слушая его ответ.

Выслушав его, она и сама поняла, что в этом есть странность.

Никто не знал лучше неё, что в особняке с перекрытым газом каждый день зажигается свет. Она и этот туман видела. Просто не знала, что в нём кто-то умирает.

Эйприл понимала: доказать её невиновность можно, только если не будет ни одного свидетельства, связывающего эти два сверхъестественных события.

К счастью, найти такие доказательства было трудно даже для полиции.

Куда проще было бы разогнать организованную преступность, угрожающую порядку в герцогстве, или контрабандистов, орудующих на побережье.

Найти браконьеров, появляющихся снова и снова, было бы легче.

Даже для будущего самого Феджина — раскрыть большое дело, получить заслуги, продвинуться по службе, а не сидеть здесь, задерживая семилетнюю затворницу, которая ничего не знает о мире.

Эйприл была уверена, что Феджин тоже не горит желанием в этом участвовать, и спросила:

— Тот туман... все три раза были зимой?

— Да. В самом начале холодов.

— А дни недели и числа были разными.

— Даже ты, оказывается, знаешь то, что выяснила полиция.

Этот его комментарий был насмешкой над полицией герцогства.

Оказывается, они провели «расследование», установив факты, которые знал любой житель герцогства, даже Эйприл, запертая в своём доме семь лет.

Как она и предполагала, они не могли доказать её вину.

Эйприл спросила:

— Ты видел тот туман?

— Нет ещё. В этом году увижу.

Феджин всё это время жил в Империи, а когда приезжал в герцогство, не задерживался до зимы, которая здесь холоднее, чем в Империи. Так что подходящего случая не было.

Скоро наступит ведьмина ночь — время, когда появляется туман.

Убедившись, что протокол пуст, Феджин снял пальто с вешалки, небрежно накинул его и сказал:

— Выходим.

Как помнила Эйприл, в кожаных пальто полицейских были скрытые карманы для оружия.

У него оружия не было, но одного вида этого кармана было достаточно, чтобы испугать её. Она вцепилась в подоконник:

— Не хочу.

Феджин застегнул пальто, поправил ремень и ответил:

— Тогда оставайся. Я поеду осматривать особняк Лунос.

— Особняк Лунос? Ты хотел отвезти меня домой?

— А куда же ещё?

— В церковь.

Феджин усмехнулся, даже не взглянув на неё:

— Не поеду. Как я отношусь к тебе, неважно, но передавать дело церкви — ниже достоинства полиции.

С этими словами он наконец повернулся к Эйприл и заметил, что она дрожит. Похоже, она действительно всерьёз рассматривала возможность передачи в церковь.

Лицо побелело до губ, она едва стояла на ногах.

Феджин решил сначала вернуть её в особняк Лунос и первым зашагал прочь из кабинета. Эйприл оторвала руки от подоконника и поспешила за ним.

Как только она вышла из участка, с толпой, что собралась у кареты, в неё полетел камешек.

Она нахмурилась и зыркнула — люди испуганно попятились.

Из толпы доносились рыдания и крики тех, кто потерял семью в тумане.

— Почему дело не передают церкви!

— Ведьмы — это не дело полиции!

Крики смешались, и кто-то схватил Эйприл за одежду, потянул в сторону — в сторону церкви.

Она не успевала за быстрым шагом Феджина, и её тело рванули в другую сторону.

В тот же миг раздался выстрел. Люди зажали уши и замерли.

Эйприл тоже окаменела. Открыв глаза, она поняла, что стрелял Феджин.

В его пальто не было видно оружия, но оно явно было где-то спрятано. Что ж, видно, он действительно стал полицейским.

Пока Феджин прикрывал её, прокладывая путь к карете, она рассеянно думала об этом.

С его помощью Эйприл наконец забралась в карету, дверца которой была открыта.

Только когда карета прорвалась сквозь толпу и набрала скорость, она перевела дух.

Она закрыла лицо дрожащими руками. В ней поднимались обида и страх, но сильнее всего был гнев.

Желание возродить дом Лунос заполнило всю её душу до краёв.

Но возможно ли это?

Она не видела надежды осуществить это желание, и голова шла кругом.

Неужели ей придётся вечно носить в себе эту неутолимую, чудовищную ярость?

Гнев душил её, слёзы готовы были прорваться, но она сдержала их.

Она не могла заплакать от злости — вдруг это примут за страх.

Она не хотела показывать этого никому. Пусть лучше считают её злой, чем слабой.