Контент удален!

Клерк Бирта не пошёл на поводу у тех, кто расхищал имущество дома Лунос, — и в итоге, сумев сохранить лишь последний лист, был вынужден покинуть банк.

Его дочь, учившаяся банковскому делу, так и не стала клерком.

Эйприл, проверив последний лист, спросила:

— Если я получу деньги с этих векселей, я смогу выплатить остаток за корабль?

Бирта с сожалением покачала головой.

Она достала счёты:

— Я понимаю ваше желание сохранить корабль — когда говорят «Лунос», в первую очередь вспоминают торговые суда. Но это невозможно при любом раскладе. Задолженность по остатку накопилась критическая. Если не продать как можно скорее, она превратится в долг.

У Эйприл сейчас не было способа выплатить этот остаток.

Она вынуждена была согласиться на продажу корабля.

К счастью, вырученных средств хватило бы, чтобы содержать особняк и позволить Эйприл тихо дожить свои дни.

Закончив дела и выйдя из банка, она увидела, что уже за восемь, солнце давно село.

Вопрос с деньгами на первое время был решён, но на душе было тяжело оттого, что она не смогла спасти даже последний торговый корабль — символ дома Лунос.

Эйприл, ощущая, как от чувства вины начинает болеть голова, надавила ладонью на висок и остановилась у площади, маша рукой проезжающим экипажам.

Но каждый раз, как карета останавливалась перед ней и кучер узнавал в ней ту самую женщину из газет, он в ужасе уносился прочь.

Эйприл шагнула на дорогу, яростно замахала рукой — и на этот раз карета словно нарочно рванула прямо на неё.

Она застыла, не в силах пошевелиться, — и в этот миг чья-то рука резко дёрнула её назад.

Карета пронеслась мимо, не сбавляя скорости. Эйприл выдохнула — прерывисто, дрожаще.

Она медленно обернулась. Феджин, всё ещё держа её за плечи, смотрел на неё сверху вниз, нахмурившись.

— Что? — спросила она.

— Что значит «что»? Ты не понимаешь, что происходит?

И правда.

Эйприл и сама понимала, что вопрос был глупым.

Она оттолкнула его руки, высвобождаясь из объятий:

— Бесстрашный.

— Ты говоришь странные вещи. С каких пор я бесстрашный?

— Ну да, ты видел, как твои люди падают в обморок, и всё равно помогаешь мне. Это не бесстрашие, это безрассудство.

Не привыкшая к бескорыстной помощи, Эйприл встретила его доброту упрёком. Феджин поморщился:

— Лучше бы ты молчала. Ты нравишься мне больше, когда не открываешь рта. Когда молчишь — ты хотя бы красивая.

— Ты бы тоже помалкивал. Ты умудряешься превратить комплимент в оскорбление.

— Что в моих словах было комплиментом?

— Ты назвал меня красивой.

— Это просто факт. К тому же, такие лица не в моём вкусе.

Феджин скользнул по её лицу взглядом.

Эйприл, возмущённая этим откровенно провокационным осмотром, резко отвернулась.

Она, конечно, понимала, что первой начала придираться к тому, кто только что спас её.

Может, потому что он был единственным почти знакомым человеком, встреченным за семь лет?

При виде Феджина то чудовищное напряжение, что паразитировало в ней все эти годы, чуть-чуть отпускало.

А затем она начинала капризничать, как ребёнок, который набрасывается на того, кто заботится о нём.

Хотя «заботится» — слишком громко. Скорее, ненавидит.

Он даже сказал, что такие лица не в его вкусе.

Она была благодарна за спасение, но слова о «вкусе» задели.

Она слишком хорошо знала, какие лица нравятся Феджину. Братья были до смешного похожи в своих пристрастиях.

Говоря о вкусе, Феджин, должно быть, снова вспомнил лицо Хайди Диеус.

Дождь всё не прекращался. Пока Эйприл пыталась поймать экипаж, время ушло, и карет больше не было видно.

Феджин взглянул на башню с часами на площади и сказал:

— Я дам тебе карету.

С этими словами он начал натягивать перчатки.

Эйприл заметила, что он только сейчас их надевает, и поняла: он не случайно проходил мимо.

Он прибежал так быстро, что даже не успел надеть перчатки.

С каких это пор этот эгоистичный мальчишка заботится о других?

Она, сама не зная зачем, пошла за ним, но в длинном платье по грязи не могла угнаться за его быстрым шагом.

За те семь лет, пока Эйприл ни с кем не ходила в ногу, он проводил время с энергичными молодыми людьми из военной академии. Их скорости были несопоставимы.

— Феджин, подожди.

Он остановился, обернулся и удивлённо переспросил:

— Ты зачем идёшь?

— Ты сказал, дашь мне карету.

— Зачем же ты идёшь по этой грязи в таком платье? Просто стой здесь. Я скоро вернусь.

Сказав это, он уже собрался идти к карете, но, видимо, всё же не выдержал — вернулся, состроив такое лицо, будто ничего не понимает.

— Потерпи. Я не хочу пачкать свою одежду.

Феджин опустился на одно колено у её ног и начал завязывать развязавшиеся шнурки её туфель.

— Чудо, что ты ещё не упала.

Эйприл вздрогнула от неожиданности, но, поняв, что это для неё же, успокоилась.

Она почти не чувствовала, как его колено касается её ноги. И оттого, что он делал это лишь потому, что не хотел пачкать одежду, ей стало смешно.

Если уж на то пошло, он мог бы оставить шнурки как есть, но он решил их завязать.

Эйприл рассмеялась, прикрывая рот рукой.

Её смех, тонкий и срывающийся, всё же прорвался сквозь пальцы. Феджин поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх:

— Что смешного?

— Ты.

— А, я, значит, из тех, у кого лицо само по себе вызывает смех.

При этих словах Эйприл расхохоталась — звонко, искренне.

Странно, но от смеха потекли слёзы.

Она не могла вспомнить, когда в последний раз смеялась по-настоящему, от души.

Ясно было одно — это было ещё при жизни родителей.

Эйприл, которая прикрывала рот рукой, теперь закрыла лицо ладонями.

Слёзы капали на ладони. Из-за дождя это было почти незаметно.

Феджин поднялся, завязав шнурки, и спросил:

— Ты смеёшься или плачешь?

— Смеюсь.

— У тебя странная манера — много плакать, когда смеёшься.

Он достал носовой платок, развернул его и завязал на запястьях Эйприл, которая всё ещё закрывала лицо руками.

— Подожди здесь.

Феджин направился к ожидавшей его карете.

Эйприл постояла немного, унимая слёзы, и посмотрела на платок, повязанный на запястье.

Тем временем перед ней остановилась карета.

Кучер, побледневший оттого, что ему предстоит везти Эйприл ночью, всё же не посмел ослушаться Феджина и пригнал карету.

Феджин спрыгнул с места рядом с кучером, открыл перед ней дверцу и сказал:

— Я снова буду осматривать особняк Лунос. Как только определю дату — сообщу заранее.

— Как хочешь.

Эйприл ответила и жестом велела закрыть дверцу.

В ту ночь, вернувшись в особняк, Эйприл долго не могла уснуть.

Все семь лет её мысли вращались по одному кругу, а сегодня всё, что приходило в голову, было другим.

Чувство вины за проданный корабль. Страх перед церковью.

И, как ни странно, сильнее всего в памяти запечатлелось прикосновение колена к её ноге.

Она вспомнила, как вдруг рассмеялась, и теперь ей было неловко.

Она пыталась вытравить из головы всё тёплое, но это лёгкое прикосновение, наоборот, пронзило грудь насквозь.

Эйприл пыталась забыть это ощущение. К счастью, достаточно было вспомнить о ненависти к его брату — и это сильное чувство постепенно стирало ту тяжесть.

В ту ночь ей приснились родители.

Она сказала им, что продала корабль, просила прощения, а они улыбнулись и ответили, что нет в мире ничего важнее неё.

Во сне она капризничала, гуляла с ними по прекрасным землям Лунос.

Это был сон, в котором сбывалось всё, что она хотела услышать, и можно было делать только то, что хочется. После смерти родителей это был первый приятный сон.