Контент удален!

Он вдруг заметил тарелку Эйприл, которая так и осталась нетронутой, пока та кормила его, взял её ложку, зачерпнул и протянул:

— Ты тоже ешь.

— Да, я сама поем.

— Так не пойдёт. Что противно — делаем оба. Нечего только меня заставлять.

— Я же тебе помогала.

— Хоть одну ложку.

Педжин и сам не знал, отчего он так просит.

Эйприл же и подавно не могла этого понять, и потому смотрела на него со странным выражением лица.

Но, видно, подействовало его упрямое «что противно — делаем оба» — и она открыла рот.

Педжин, сам того не замечая, пристально заглядывал в открытый по его же просьбе её рот. И язык, и зубы были маленькие.

— И как ты этим что-то жуёшь?

Эйприл, отправив еду в рот, нахмурилась, будто не понимая, о чём он.

Педжин сказал:

— Зубы. Мелкие. Вот и стало любопытно, жуётся ли ими еда.

Простуда делала человека глупым.

Эйприл, игравшая в грин-болл; Эйприл, лежавшая в снегу; Эйприл Рунос, говорившая «не помирай» с лицом, от которого — сама того не зная — кружилась голова у собеседника.

Все эти Эйприл Рунос наложились одна на другую в его затуманенном взгляде.

Она была будто множеством. Она была будто одна. На миг ему почудилось, что весь мир окружён ею. Дурацкая мысль.

Педжин, снова ложась на кровать, сказал:

— Я всё съел.

— Скажу, чтобы убрали.

— Ты же не поела.

Педжин протянул руку и удержал за руку Эйприл, собравшуюся встать:

— Доешь и иди.

— Тебе надо отдохнуть. Я пойду.

— Нельзя, одному холодно.

Странная голова говорила странные вещи.

Пробормотав это, Педжин закрыл глаза, и Эйприл снова села.

Большинство женщин были к нему благосклонны, и потому Педжин привык, что почти нет женщины, которая ушла бы, когда он её удерживает.

К тому же он, по крайней мере, знал, что Эйприл Рунос видит в нём мужчину.

Знал он и то, что это надо поскорее отвергнуть, но не мог.

Педжин закрыл глаза и, будто безмятежно, попытался уснуть, но ему казалось, что он катается по множеству иголок. И всё же он по-прежнему не хотел, чтобы она уходила. Простуда делала человека глупцом.

Если она так и не узнает, ради чего я приехал в герцогство, что в том страшного? Если до самого-самого конца не узнает.

А тогда — не всё ли равно, что она видит во мне мужчину, да пусть даже и я вижу в ней женщину?

Игра с огнём — дело пустячное.

Соблюдай он хоть малую осторожность — сильно не разгорится. Если внимательно следить и беречься, чтобы не разрослось…

* * *

Эйприл неотрывно смотрела на Педжина, крепко уснувшего, вцепившись ей в руку, а потом сняла его ладонь и положила на кровать.

От холодного пота волосы прилипли к его персиковым щекам. Это выглядело трогательно, но, стоило вспомнить, что простуду он подхватил, прыгнув в этот холод в зимнее море, вырывался смешок.

— Не ребёнок же.

Она знала, что пора, когда он был милым, давно миновала, но, ведя себя как ребёнок, он и выглядел по-своему мило.

Если вдуматься, он важничал, что полицейский, но занимал должность благодаря происхождению, а для такого места был до нелепости молод.

Для того, кто всюду разыгрывает взрослого, он был слишком уж ребячлив, а в сравнении с тем малышом из её памяти — слишком уж взросл.

В её голове, ни у кого не спросив дозволения, обосновался заново определённый Педжин Диеус.

Эйприл лучше кого бы то ни было знала, что огонь чувства погасить трудно. А потому считала, что лучше пустить встречный пал. Её жажда возродить род и была этим встречным огнём.

Сердечная склонность не пересилит честолюбия.

Эйприл снова и снова давала себе этот зарок.

Выйдя из комнаты, она неспешно направилась на третий этаж. Семейные портреты на третьем этаже всегда приковывали ноги Эйприл. Постояв перед ними какое-то время, она вышла на крышу.

На крыше Бауман пока убрал всю мебель, которую предстояло чинить, и потому во всей своей полноте открывался лишь исконный облик поместья.

Эйприл обошла крышу по кругу вдоль перил.

Владения были обширны, но погода стояла ясная, и любой их край попадал в поле зрения. Земли в сторону столицы было немного, зато путь к южной реке был долог.

Корабли правого острова развились так, чтобы годиться для разбоя, и хорошо поднимались вверх по реке.

Отсюда, сверху, видно было, как по той южной реке снуют туда-обратно торговые суда.

С того юга сходило множество торговцев.

Выгрузив привезённое, они снова грузили мёд и меха, а порой всего-навсего картошку, и уходили в море.

Слава ведьмы делала её сильной на вид, но с ней никогда не удалось бы впустить людей в эти владения.

Эйприл ни в малейшей мере не собиралась опровергать слух о ведьме, делавший её — не имевшую на руках ровным счётом ничего — сильной на вид.

Раз нет того, кто может её судить, — нет и причины бояться.

Способ собрать людей в эти владения, не повредив тому слуху, она в конце концов придумала.

Способ собрать людей — а среди них в особенности родню, — не навлекая ни малейшего подозрения, был один. Она лишь ждала подходящего часа.

— Пришло время устроить похороны.

И она подумала, что осуществить этот план надо именно сейчас, когда сердце её колеблется. Прежде чем оно накренится куда-то ещё сильнее.

Она неспешно спустилась по лестнице. Солнце садилось, и Бауман, приготовив свечи, поджидал её.

— И сегодня зажигаете огонь своими руками, барышня?

— Да, зажгу.

Хотя Бауман знал, что уж это дело Эйприл не поручает никому, он каждый день задавал ей один и тот же вопрос.

Он, похоже, полагал, что однажды настанет и день, когда она поручит это кому-то другому.

И Эйприл понимала, что срок в семь лет теперь истёк и зажигать свет следовало бы поручить прислуге, но привычка въелась так глубоко, что вырвать её было непросто.

Эйприл взяла свечи и сказала Бауману:

— У меня есть одно дело.

— Какое же?

На вопрос Баумана Эйприл подняла голову, посмотрела на поле, где двое детей начали выпалывать сорняки, и сказала:

— Я устрою похороны.

— Похороны… Ах, да, вы о похоронах.

Бауман хотел было переспросить, чьи похороны, но тут же сообразил и кивнул.

Эйприл продолжила:

— На похороны прежнего главы дома не явиться нельзя, верно?

— Верно говорите.

Похороны главы дома Рунос и его супруги.

Эйприл задумала устроить похороны, на которых впервые за семь лет соберутся люди рода Рунос.

Эйприл продолжила:

— Вытрясу всё, что есть, и устрою пышно и с размахом. Может, и в долги влезу.

— Умельцев в стране я знаю немало.

— Да, на это я и рассчитываю, затевая всё это.

На её слова Бауман расплылся в довольной улыбке.

Эйприл задумала собрать людей в эти владения способом законным — и мрачным.