Контент удален!

***

Узнав, что они поедут в парк аттракционов, Ханна пришла в такое возбуждение, что весь предыдущий день носилась по дому.

Бауман, успокаивая её, решил, как и обещал, начать учить девочку архитектуре.

Он подошёл к Эйприл и сказал:

— Пока я буду ремонтировать дом, я научу эту девочку ремеслу. Ханна очень смышлёная — если заниматься с ней три-четыре года, она быстро догонит взрослого.

— Не торопитесь. Ремонт этого дома — дело, которое можно закончить и при мне.

Эйприл ответила, но её слова, наоборот, встревожили Баумана.

Для Эйприл, которой было чуть больше двадцати, жизнь казалась долгой. Но Бауман был в том возрасте, когда смерть могла постучать в дверь в любой момент.

Эйприл, ещё слишком молодая, не замечала тревог старика. Она лишь удивлённо смотрела на его напряжённое лицо.

Бауман, не желая тревожить госпожу, которая приютила его, выпрямился:

— Хорошо. Если я не закончу — Ханна закончит. Обязательно.

Только тогда Эйприл поняла, что Бауман беспокоится о своём возрасте.

Она слегка удивилась, что не поняла его сразу, но, подавив растерянность, сказала:

— Я полагаюсь на вас.

— Да, госпожа. Тогда я пойду осмотрюсь снаружи.

— Хорошо.

Когда Бауман ушёл, Ханна, уже успевшая покормить кур и прибраться у цыплят, вошла в дом, напевая и неся корзину яиц.

Эйприл не просила её об этом, но Ханна считала уход за курами своей обязанностью.

Она показала корзину:

— Что мы из этого приготовим?

— Я сама решу. А ты иди к Бауману.

— Сейчас? Но у меня столько дел...

— Не берись за то, что я тебе не поручала.

Эйприл забрала у неё корзину и поставила на низкую колонну, где обычно стояли вазы.

Затем она протянула Ханне блокнот в твёрдой обложке из выцветшего, но всё ещё красивого пурпурного шёлка и карандаш.

— Записывай всё, чему научишься. Чтобы не забыть.

Ханна смотрела то на блокнот, то на Эйприл, и глаза её наполнились слезами:

— Но я не умею читать...

Эйприл замерла.

Сегодняшний день был полон сюрпризов, выбивающих её из колеи.

Она быстро взяла себя в руки:

— Ничего. Сначала рисуй. Вечером я буду учить тебя писать.

— П-правда?

Глаза Ханны расширились, лицо засияло, она подпрыгнула и, указав на окно, спросила:

— А Фред?

— Фред?

— Да!

Эйприл посмотрела туда, куда указывала Ханна, и быстрым шагом подошла к окну. Как только она открыла его, маленькая рука, висевшая на подоконнике, сорвалась.

Почти одновременно с глухим ударом послышался стон — на земле лежал мальчик лет десяти.

— ...Значит, это и есть Фред.

Она видела его впервые.

К мальчику подбежал Бауман — тот, кто до этого всегда был мягок и добр. Но к нарушителю спокойствия он был беспощаден.

Бауман схватил Фреда за шиворот, пока тот притворялся, что ушибся, и потащил к Эйприл:

— Госпожа, этот парень!

— Я уже поняла. Похоже, он знаком с Ханной.

— С Ханной?

Бауман, готовый, казалось, сломать ему ногу и вышвырнуть вон, удивлённо посмотрел на Ханну.

Та, увидев, что добрый Бауман тоже может быть грозным, испугалась и заговорила:

— Он работал со мной на фабрике. Когда я ходила платить долг, он, видимо, испугался за меня и пошёл следом. Простите...

Пока Ханна извинялась за него, Фред, пинавший Баумана по ногам, крикнул Эйприл:

— Отпусти Ханну, ведьма! Ты хочешь её съесть...

Фред не договорил — Ханна резко оттолкнула его, и он упал на спину.

Он был так ошеломлён, что даже не почувствовал боли от удара. С широко раскрытыми глазами он смотрел на Ханну, которая толкнула его.

Ханна закричала:

— Я же говорила, что это не так! Почему ты мне не веришь?

— Тебя обманывают! Хозяин сказал, что эта ведьма убивает людей!

— Нет! Зачем ты веришь такому плохому человеку? Я, твоя подруга, говорю тебе, что это неправда!

Громкий крик Ханны поразил Эйприл даже больше, чем когда Бауман нахмурился.

Взрослым Ханна казалась ребёнком, лишённым эмоций.

Когда ей отрезало руку, она не плакала. Дети не способны скрывать чувства, но Ханна это делала. Именно это и беспокоило Баумана, и Эйприл соглашалась с ним.

Но сейчас, видя, как Ханна кричит и злится, Эйприл сначала удивилась, а затем подошла к девочке, которая, накричав, вдруг испугалась, что её выгонят, и оглянулась на неё.

И обняла её обеими руками.

— Молодец.

— М-молодец?

— Да. Ты всё правильно делаешь. Злись. Можешь злиться ещё больше. Ты имеешь на это право.

Ханна широко раскрыла глаза от прикосновения руки Эйприл, гладившей её по спине. Затем она двумя руками взялась за край её платья.

Ханна прошептала:

— В мире слишком много плохих людей.

— Да. Ты права.

— Я хочу убить их всех!

— Посмотрим. Можно ли это сделать. Но если ты пострадаешь, мне будет больно.

— Я так зла...

Ханна была в ярости, на глазах блестели слёзы, но она не плакала. Она считала, что тут не над чем плакать. Это было то, на что можно злиться, а не над чем плакать.

Она выкрикнула всё, что думала о мире, стоя в объятиях Эйприл.

Отец, который пропивал деньги, которые она с детства зарабатывала на фабрике. Хозяин фабрики, который, когда она потеряла руку, лишь повесил на неё долг, чтобы самому не нести убытки.

Грязный мир. Злобный мир. Несправедливый, мерзкий, уродливый мир!

Фред смотрел на неё в изумлении, а Бауман тихонько прикрыл ему уши руками.

Но в глубине души он был доволен, что Ханна наконец выплёскивает свой гнев.

После того как Ханна выговорилась, силы покинули всех.

Фред был ошеломлён. Он пришёл спасать её из лучших побуждений, но не ожидал, что она взорвётся так сильно.

Ханна, раскричавшись и разозлившись, слегла с жаром. Эйприл уложила её в постель, и когда Бауман, постучав и получив разрешение, вошёл к ней, он почтительно сказал:

— Мальчик хочет кое-что сказать. Пустить его или прогнать?

— Пусть войдёт.

Бауман приоткрыл дверь и поманил Фреда.

Он вошёл, бледный, и пробормотал:

— Простите.

— Ты считаешь меня посмешищем.

Фред застыл, готовый расплакаться.

Эйприл махнула рукой:

— Я не только о тебе... Если я на самом деле ведьма и действительно страшная, стали бы вы по одному врываться в мой дом?

Бауман смущённо рассмеялся и почтительно ответил:

— Я пришёл с полной готовностью, госпожа... Но я понимаю, что вы имеете в виду.

Бауман кивнул.

Как и сказала Эйприл, особняк Лунос должен был вернуть себе величие.

Даже если сдать комнаты мелким чиновникам с их скудным жалованьем, хозяева обычно не решались выгнать их, потому что те были связаны с аристократами. А аристократы — слишком опасные люди, чтобы ввязываться с ними в споры.

Пока суд не начался, дом Лунос уступал по влиянию только дому великого герцога. Поэтому то, что люди бесцеремонно входили в этот дом, означало, что они относятся к нему с пренебрежением.