— Эйприл.
На голос, назвавший её имя, Эйприл открыла глаза.
Педжин сказал:
— Возвращать деньги не нужно. Я заплатил по своей воле и сам решу, как их вернуть.
— Хорошо…
— Так что об этом забудем. А вот за то, что нашёл это место, хочу получить плату.
— Заплачу. Говори всё, чего хочешь.
— Когда-нибудь один-единственный раз прости меня.
— …
На его тихий голос Эйприл подняла на него глаза.
Лицо у него было спокойное.
— Пусть я буду тебе ненавистен, пусть захочешь меня убить, пусть окажусь последней сволочью — всего один раз.
— …
— Что бы я ни сделал — прости.
Дул ветер, а где-то началась месса, и слышался гимн монахов. Над ветром, обрывом и морем музыка расцветала пышно, как цветы.
— Сразу, кажется, не смогу… Ведь оттого, что пообещаешь простить, все чувства разом не исчезнут.
— Это верно.
— Но я постараюсь. Когда-нибудь простить.
Педжин подумал, что ответ вполне в её духе, тихо усмехнулся и пробормотал:
— Звучит так, будто простишь разве что перед самой смертью.
— Я же не знаю, насколько и в чём ты виноват.
— Тогда разумно.
Педжин, будто этого было довольно, свободно вздохнул полной грудью и похлопал по своей руке — берись. Эйприл крепко обхватила его руку, и они пошли к карете.
* * *
В поместье Рунос они вернулись глубокой ночью.
Хотя Эйприл их не зажигала, все газовые рожки горели. Ночь была сияющая.
Убрав урны и вещи в надёжное место, оба снова вышли из дома. Педжин сказал, что хочет взглянуть на большой бальный зал, где будут похороны.
Поздней ночью они направились к большому бальному залу. Сегодня снова шёл снег, но что-то уже намекало, что вот-вот потеплеет выше нуля, и оттого ложащийся снег казался просто уютным.
Пройдя по снегу, они дошли до бального зала — там было темно. Здесь висела люстра, а по стенам всюду были светильники.
В разгар лета на правом острове больше недели держались ночи, близкие к белым. Зато полярная ночь была длинной, и люстра как раз и служила тому, чтобы всю эту ночь напролёт было светло.
Педжин зажёг несколько настенных светильников.
Светильники висели часто и давали достаточно света, но, чтобы разглядеть, до чего этот зал прекрасен, их всё же не хватало.
Педжин, опешив, издал короткий смешок и обвёл зал взглядом:
— Тут и всех твоих денег, наверное, не хватило.
— Да, не хватило, и я взяла в долг под залог владений.
Зал было и не сравнить с тем, каким Педжин его помнил.
Бауман созвал всевозможных мастеров, оставшихся без работы после появления фабрик с их массовым производством, и они починили и заново покрасили всю здешнюю старинную мебель.
Когда род Рунос пал, слуги легче и больше всего растащили серебряные столовые приборы — и их тоже закупили заново.
И вазы, и то огромное количество занавесей, что опоясывали зал, и скатерти, и несметное множество свечей — всё до единого было высшего разбора.
Даже на мелочи, которых, поднявшись к люстре, толком и не разглядишь, она не жалела денег.
Оттого зал производил впечатление, будто его только что выстроил юноша, вдруг разбогатевший. И это как нельзя лучше шло стоявшей здесь Эйприл Рунос.
Эйприл вслед за ним оглядела зал и сказала:
— Это мой первый торговый корабль.
— …
— Это слишком? Думать о том, как заработать на похоронах родителей.
На её вопрос Педжин невольно усмехнулся:
— Ты что, их не знаешь? Да они бы не удержались — так бы тобой гордились.
— Думаешь?
— Конечно.
Педжин был в этом уверен.
Увидь прежний глава дома Рунос всё это, он наверняка так бы ею гордился, что, может, и слезу украдкой смахнул бы.
— Ведь они тебя так сильно любят.
Эйприл обернулась к Педжину, сказавшему это. И, широко улыбнувшись, кивнула:
— Да, верно.
— Но сначала — потанцуем.
— Потанцуем?
— Это же бальный зал. Вообще-то надо бы сначала устроить здесь бал, но это не выйдет. Так что потанцуем хотя бы вдвоём. Ради зала.
— Хм… Странно, но, кажется, ты прав.
— Ну же.
Педжин развёл руки — иди сюда.
Эйприл сделала вид, что колеблется, но отказываться от танца и не думала с самого начала.
В зале без музыки и без гостей они начали танцевать.
Музыки не было, и они сами, как придётся, отбивали такт голосом.
Быть может, на эти похороны не придёт никто.
Тогда первый торговый корабль Эйприл так и пойдёт ко дну.
Второго случая не будет, а заложенные владения Рунос распродадут по кускам.
Эйприл не ждала успеха и не боялась провала.
Только одно.
Жить так, как прежде, она не собиралась.
Она хотела огромной перемены.
Успех или провал — неважно. Лишь бы огромная.
Это и была та самая Эйприл, какую помнил Педжин.
Та, кто выше неба и земли, кто бывает зол до того, что это кажется чистотой, а порой выглядит просто человеком, поступающим по справедливости, — прирождённая хозяйка этих необъятных владений Рунос.
Танцевать без музыки оказалось веселее, чем думалось, и они танцевали долго.
* * *
То, что ничего не изменится, было ложью. И у Педжина, и у Эйприл при расставании вышла заминка.
Эйприл, по вежливости, которой её учили с детства, собралась выйти проводить, а Педжин со своим обычным недовольным лицом сказал:
— Чего ты за мной? Я сам дойду.
— Гостя надо проводить.
— С каких это пор я гость? Я всегда вваливался, когда хотел.
— Хм, вот это точно правда.
Эйприл подтвердила это с таким жаром, что Педжину, в свою очередь, стало не по нраву уже это. Лицо у него сделалось смешное, и Эйприл сама не заметила, как рассмеялась.
Педжин проводил её до спальни, и после этого ни одному из них не захотелось ни уходить, ни отпускать. Оба смутно угадывали чувства друг друга, и никто никого не торопил.
Эйприл не любила таких минут, когда ни туда ни сюда, и попросту, откровенно, схватила Педжина за руку.
— Не уходи.
Эта прямота была ему приятна, и всё же Педжин ответил не то, что думал:
— Его Величество сказал, что я слишком много бездельничаю, — велел хотя бы карманников ловить. Надо показать результат.
— Вот здесь и делай. Здесь и лови.
Сказано было так твёрдо, что Педжин едва не ответил, что так и сделает.
Убеждать лицом — уже нехорошо, но ещё хуже убеждать взглядом.
Это было очевидно — раз уж он находил убедительными слова Эйприл, которая, глядя на него в упор своими бесподобно красивыми глазами, несла несусветное: «Лови в моём доме вора, забравшегося в чужой».
Глаза, подобные пламени глубокой ночью, завораживали.
Слова отказа не шли, и он лишь несколько раз взглядом проверял часы; в конце концов Эйприл отпустила его воротник и сказала:
— Ладно, иди.
— А чего так легко отпускаешь?
— Ты же сам собрался.
— Разве я по своей воле ухожу? Ты должна держать и просить не уходить.
Опешив от такого упрёка, Эйприл сказала:
— Хорошо, что нам с тобой не пожениться. Всё равно ссорились бы каждый день и разошлись.
— Это мои слова.
— Видно, они у нас общие.
Так они и препирались; Педжин вышел было, будто и вправду собрался уходить, но тут же вернулся.
В руках у него были бутылка и два стакана. Уходить ему тоже изрядно не хотелось.
