Феджин вздрогнул:
— Почему так темно?
— В кладовой окон нет. Это же просто склад... Кстати, свечи быстро сгорели.
— Да уж.
Они оба знали, что свечи сгорели не быстро — просто они слишком долго здесь просидели.
Но оба согласились винить в этом свечи.
Феджин смущённо почесал затылок:
— В темноте страшно.
— Ага, сейчас призраки придут.
— ...Зачем ты это сказала?
— Чтобы ты испугался?
Эйприл беззаботно дразнила его, и Феджин цокнул языком.
Он поднялся и протянул руку:
— Дай руку. Я выйду первым.
— Я не вижу твоей руки.
Эйприл пошарила рукой в воздухе, и Феджин стоял неподвижно, пока она не нашла его.
Сначала её пальцы коснулись его локтя, затем скользнули вниз по руке и нашли его ладонь.
В тот миг, когда её пальцы коснулись его локтя, она почувствовала, как его рука напряглась, и под кожей проступили жилы.
Эйприл сказала себе, что это естественная реакция тела.
Но точно так же, как её прикосновение меняло его тело, её собственное сознание наполнялось предвкушением.
Она медленно подавила это чувство, боясь, что если попытается подавить его слишком резко, оно вырвется наружу. Она успокаивала себя.
Когда их руки наконец встретились, Феджин крепко сжал её ладонь.
— Иди только туда, где я скажу. Здесь могут быть ножи, опасно.
— Хорошо.
Феджин медленно двинулся вперёд.
В подвале не было ни проблеска света, но Феджин, изучивший особняк Лунос вдоль и поперёк с момента возвращения из Империи, без труда ориентировался в кладовой.
Он шёл медленно.
Прикосновение к её голой руке казалось странным. На балу они держались за руки, танцевали и водили друг друга под руку, но почти всегда в перчатках.
Её рука была нежной.
Хотя ей приходилось заниматься домашними делами больше, чем обычной аристократке, её кожа оставалась мягкой, словно никогда не знала труда.
Вскоре его рука коснулась двери. Но вместо того чтобы открыть её, он прислонился к ней спиной и повернулся.
Эйприл удивлённо спросила:
— Что ты делаешь?
Феджин вспоминал тот день, когда ему было тринадцать.
Тогда, на корабле, отплывающем из герцогства, Феджин обладал той детской сосредоточенностью, которую можно описать только как «ребячество».
Всё недолгое плавание он сновал по кораблю, разглядывал чаек, ложился на кровать, заглядывал в капитанскую рубку.
И его детство закончилось в тот момент, когда корабль причалил к имперскому порту.
«Молодой господин, мы прибыли на левый остров».
Он проснулся от странной тишины, чувствуя сонливость от резкой смены температуры, и поднялся.
Тот момент, когда он вышел из каюты в сопровождении слуг, навсегда остался в его памяти.
Феджин застыл у двери каюты, словно превратившись в ледяную статую.
В порту его ждали военные корабли, бесчисленные полицейские и лошади, выстроенные в ряд, чтобы встретить его — единственного наследника дома великого герцога, так как у Миллера тогда ещё не было детей. Даже если собрать всех лошадей герцогства, их было бы меньше, чем у имперской полиции.
Страшнее, чем превосходство в оружии, было само количество людей, собравшихся только ради него.
Он понял это на месте. Главный ресурс войны — люди. И осознание этого превратилось в страх, охвативший мальчика.
И когда император впервые улыбнулся ему и протянул руки, облегчение, которое он почувствовал...
Император обнял тощего мальчика, стоящего перед ним, после того как он прошёл сквозь строй военных и полицейских, и сказал:
«Я знал, как только увидел тебя. В тебе течёт моя кровь».
Феджин раздавил своё детство, чтобы стать имперцем. Он добился лучших результатов в учёбе, усердно заводил дружеские связи, хорошо питался и упорно тренировался, чтобы нарастить мускулатуру.
Он был отчаянным, чтобы не дать всей своей жизни разрушиться под давлением этой подавляющей мощи.
В Империи он бесчисленное количество ночей видел во сне, как герцогство попирают ногами.
И наконец, у него появилась возможность добиться успеха как имперский полицейский.
Способ был прост.
Обвинить женщину перед ним в злодеяниях Империи и позволить ей существовать как ведьме. Распустить слухи, укрепить их — и всё.
Это было легко, просто. Он мог добиться успеха и претендовать на место начальника той самой устрашающей полицейской силы.
Он поднимется на позицию, которую даже император не сможет игнорировать.
А после этого...
После этого?
Феджин попытался представить, что будет потом, но ничего не приходило в голову.
Все эти мысли угасали, как маленькое пламя, перед нынешней жадностью. Её рука скользнула вверх по его руке — в противоположном направлении, чем она делала это раньше.
Точно так же, как её рука сначала коснулась локтя, а затем опустилась, его рука скользнула по её запястью, к плечу, и обхватила его.
Казалось, внутри них было что-то — магнит, притягивающий их друг к другу. Странно, но чем ближе они соприкасались, тем сильнее притягивались, и чем ближе были, тем сложнее было оторваться. Это было очень странное взаимодействие.
На самом деле ничего странного в этом не было. Феджин наверняка пережил это много раз в своей жизни, а Эйприл тоже знала об этом взаимодействии из книг.
Это была жадность. Пылающая жадность к молодому и красивому телу, которое они ощущали друг в друге.
Руки Эйприл, блуждавшие в ответ на его прикосновения, легли на его талию.
Тонкая пижама почти не скрывала линий его тела.
Всё в нём было ей по душе.
Если можно чувствовать красоту руками, то даже в темноте можно заниматься любовью, — подумала Эйприл.
Если она откроет рот и скажет «остановись», этот момент закончится.
Эйприл думала.
Ничего не изменится, если они чуть переступят черту. Жадность шептала на ухо.
Она вцепилась в него пальцами и сказала:
— Твоему брату это не понравится.
— Наверное.
— Тем лучше. Я рада, что делаю то, что ему не нравится.
В конце концов, разве в этом доме не пылал яркий свет газовых ламп?
Огонь, разгоревшийся в её сердце, было не так легко погасить.
Она ощупью нашла его, встала на цыпочки и обвила руками его шею.
Эйприл продолжила:
— Ты ведь не делаешь того, что не нравится твоему брату?
— Почему ты так думаешь?
Феджин переспросил.
Эйприл усмехнулась:
— Я знаю тебя с детства. Поэтому я знаю, как сильно ты любишь Миллера.
— ...
— Ты всегда будешь на стороне своего брата. И поэтому ты не можешь быть на моей стороне. Я знаю тебя.
Феджин молчал.
Его молчание было подтверждением того, что она сказала правду.
— Я тебе всё равно не верю.
— Я не знал, что ты мне не веришь.
— Да. Ты просто дурак.
— Возможно.
Феджин сжал её тело и усмехнулся:
— Тот, кто поступает глупо, и есть дурак. Что ещё?
— Я тебя ненавижу. Но твоё тело мне нравится.
— Удивительно, я думаю точно так же.
— И лицо у тебя не очень.
— Ах, вот оно что. Поэтому ты и хочешь меня, когда темно?
Эйприл фыркнула от его насмешки.
Феджин, улыбнувшись в ответ, невольно вздохнул:
— Не подходи ближе.
— Почему?
— Ты слишком мягкая, это странно. Что-то не так? Разве человеческое тело может быть таким мягким... Ты с ума сошла? Где ты трогаешь?
