— Выпьем ровно по стакану. И я пойду. Даже не садясь — вот так, стоя.
— Да, стоя и по одному.
— Выпили — и всё. Давай уговоримся: друг друга не удерживать.
— Хорошо.
— И взгляд этот тоже нельзя.
— Какой взгляд?
— Вот этот. Никаких лиц и жестов «не уходи».
— Не понимаю, чего ты хочешь, но постараюсь. Взгляд, лицо, жесты.
Скрывая радость, Эйприл чопорно повторила за ним его же слова и приняла стакан.
Он плеснул ей немного крепкого, и Эйприл сказала:
— Наливай полный.
— Ты устала, нельзя.
— Чтобы ты подольше постоял. Стакан-то всего один.
На её слова Педжин хмыкнул и, будто деваться некуда, наполнил доверху и её стакан, и свой.
Они стояли лицом к лицу со стаканами и отпивали по глотку.
Стало тихо, и Эйприл, будто вспомнив, сказала:
— Вот когда я была в империи. Они ведь сделали точно такой же туман.
— Да.
— Значит, империя выяснила причину?
Тогда Педжин неопределённо покачал головой и ответил:
— Кто их знает, у учёных дела мудрёные. Может, сделали не совсем такой же, а похожий?
— И то. Не станут же они, зная причину, делать вид, что не знают…
Эйприл пробормотала это и кивнула. А потом заметила, что стакан Педжина пустеет чересчур быстро, и хлопнула его по руке:
— Пей медленнее.
— Говорю же, я занят.
На эти слова Эйприл накрыла его стакан ладонью:
— Не хочу, чтобы ты быстро ушёл.
— Мы же уговорились так не делать.
— Уговорились, что нельзя, когда допьём. А пока пьём — разве нельзя?
Разбитый её резонным доводом, Педжин поставил бутылку и стакан на столик у стены, обнял её за талию и поцеловал.
Напиток был вишнёвой перегонки, и от обоих густо пахло вишней.
Запах был милый до невыносимости и вместе с тем томительный.
Эйприл обвила его шею и целовала, пока не перехватило дыхание, а когда он её отпустил, шумно дыша, попеняла:
— И совсем тебе не идёт — что это ты пьёшь вишнёвую?
— Я её принёс тебе, но ты вела себя противно, вот и не отдал до сих пор.
— А бывало, чтобы я вела себя не противно?
— Не бывало. Правда, за это ты мне и нравишься.
Педжин выругался, уткнулся лицом ей в плечо и пробормотал:
— Нет ли тут дела, на котором полицейский показал бы результат?
— Меня и забери.
— Не говори таких ужасов. Я ведь ради тебя аж в империю переправлялся.
Эйприл слегка кивнула и погладила его затылок. А потом оттолкнула его рукой и сказала:
— Теперь иди. Ты сможешь прийти на похороны?
— А можно мне? Я ведь из Диеусов — всем, наверное, будет неприятно.
— Я и Миллеру послала приглашение.
— Что?
— Чтобы показать, что род Рунос ещё существует.
На её слова Педжин невольно усмехнулся.
Он кивнул, поцеловал Эйприл в щёку и покинул дом.
Когда он ушёл, Эйприл налила себе ещё стакан оставленного им напитка и пошла к кровати.
Она села на кровать и пила маленькими глотками. Радость, когда они были вместе, была такой тихой, а вот перемешанные чувства, когда он уходил, давали ощущение бесконечного падения с обрыва.
Ей не хотелось чувствовать себя вдали от него, и всякий раз, когда вишнёвый запах пропадал, она делала глоток, и ещё глоток.
* * *
Педжина, который еле-еле уснул, разбудил человек, которого он никак не ожидал.
— Педжин, ты проснулся?
Видеть во сне первую любовь не так уж удивительно, и голос снаружи Педжин принял за сон.
Но голос разбудил его снова.
— Педжин.
Только со второго раза он узнал голос Хайди Диеус и открыл глаза.
Усталый, он накинул халат и вышел: Хайди стояла у двери и косилась на него.
Педжин скрестил руки, прислонился головой к стене и спросил:
— Что такое?
— «Что такое?» Ты что, подросток?
— Разбудите спящего — обычно так и отвечают.
— А чего ты до сих пор спишь? Который час-то. И вообще, ты в последнее время не похудел? Ешь вообще?
— Не похудел и ем хорошо. Прошу вас, переходите к делу. Мне бы ещё поспать.
— А похудел ведь…
Хайди озабоченно пробормотала это, вздохнула и перешла к делу:
— Миллер хочет поговорить с тобой о госпоже Рунос.
— Тут и говорить не о чем. Я и не собираюсь ничего с ней затевать.
— Не собираешься ничего затевать — а выложил такие деньги и через своих людей разыскивал тела?
— Всё равно ничего не выйдет — вот я и делаю всё, что могу сделать. Разве и это нельзя?
— Не понимаю. Делать добро, ни на что не рассчитывая в будущем, — это любовь? Не жалость ли?
Хайди была хорошим человеком. Педжин знал её давно и был уверен, что она добра.
Но вместе с тем он знал и о её тревоге, чувстве собственной малости и ненависти ко всему, что было связано с Эйприл.
Это было как маленькая красная птица на белом снегу. Такое неизбежно бросается в глаза и тому, кто её любит, и тому, кого любит она.
Педжин ответил с лицом, на котором была уже не просто невозмутимость, а тень насмешки:
— А разве с братом было не то же самое? Делать добро, ни на что не рассчитывая в будущем.
— Почему не рассчитывая? Мы теперь муж и жена.
— Если бы супруги Рунос не подослали к брату убийц, этой свадьбы не было бы.
— …
— Ведь это не брат устроил. Не случись того, он просто женился бы на Эйприл. Разве не так?
От его слов Хайди запнулась и принялась покусывать губы.
Сейчас расплачется, — подумал он, и тут упала слеза.
Педжин вздохнул и сказал:
— Ну зачем же плакать? Выйдет, что я сволочь и довёл жену брата до слёз.
— Зачем ты так говоришь?
— Я и в детстве был такой, что уж теперь.
Сказав это, Педжин отвернулся, подошёл к вазе и порылся в цветах. Потом вынул один георгин, подал его Хайди и спросил:
— Это «Чилсонс-Прайд»?
— Ты помнишь?..
Хайди любила георгины, и оттого Педжин с Миллером сами собой нахватались об этих цветах всякого.
О сортах — вроде бледно-розового «Чилсонс-Прайда» — он выучил предостаточно.
Чтобы переменить разговор, Педжин спросил:
— А почему вы любите георгины?
— Останови любого в герцогстве и спроси, какой цветок он любит, — чаще всего назовут георгин.
Успокоив так Хайди и одеваясь в парадный мундир, чтобы встретиться с Миллером, Педжин задумался, какие цветы любила Эйприл.
К счастью, ответ на этот вопрос знал тот, с кем он вот-вот встретится.
Едва увидев застывшее лицо ожидавшего Миллера, Педжин спросил:
— Ты знаешь, какие цветы любит Эйприл?
— Это ты сейчас всерьёз спрашиваешь?
— Скажешь — и я отвечу на всё, о чём ты спросишь.
— Цветы она не особо любит. Говорит, ей противно смотреть, как они вянут, оттого и цветущие не нравятся.
Ответ был совершенно неожиданный, и Педжин даже восхитился:
— Ну и ну, хороша же была Эйприл Рунос в отрочестве. Правда?
— Садись.
— Похоже, разговор долгий.
Педжин посмотрел на бутылки, выставленные камергером, и усмехнулся. Замысел был явно такой: сегодня пить вдвоём до смерти.
Садясь, Педжин сказал:
— Братья не могут поговорить без выпивки?
— О чём говорить мужчинам без выпивки?
— Я спрашиваю, нельзя ли сделать исключение для младшего брата.
Говоря это, Педжин налил себе полный стакан.
Наливая, он на мгновение крепко зажмурился. Оттого что вспомнился голос Эйприл, просившей налить ей полный.
С самого пробуждения он думал об этой женщине уже во второй раз. Вот потому и нельзя влюбляться так легко. Жизнь сразу делается утомительной.
