Когда музыка стихла, Феджин проводил Хайди обратно к её столу.
Хайди, с раскрасневшимся лицом, сказала Миллеру:
— Прямо видно, чей он брат — танцует превосходно!
— Но я всё же лучше, правда?
— Хм...
— Скажи, что лучше, хотя бы для виду.
— Пусть будет так.
Миллер рассмеялся, глядя на её сияющее лицо.
Феджин с отвращением цокнул языком:
— Именно из-за этого зрелища я и уехал в Империю. Придётся снова уехать.
— Не уезжай. Я перестану.
Миллер сделал вид, что удерживает его. Феджин подыграл ему, а затем развернулся, чтобы найти Эйприл.
Она вряд ли сбежит, но чем дольше длился приём, тем больше пьяных гостей становилось — а значит, и угроза для неё росла.
Он решил, что пора уводить её, и обвёл взглядом зал.
— Лунос.
Но её яркое платье нигде не бросалось в глаза.
Феджин быстро оглядел все уголки зала.
Главной темой вечера была охота на ведьм — и это не было преувеличением.
Повсюду звучали рассказы о том, как церковь выслеживает ведьм, пытает их и добивается признаний.
Все знали, о ком идёт речь.
Тревога Феджина переросла в беспокойство, когда какая-то аристократка обратилась к нему:
— Если вы ищете мисс Лунос, она вышла из зала пару минут назад.
— Ах... Благодарю вас.
Он вежливо поклонился и направился к выходу.
***
Эйприл старалась не реагировать на разговоры об охоте на ведьм.
Но когда Хайди танцевала с Феджином, голоса, насмехавшиеся над ней, стали слишком громкими. Явно направленные против неё, полные угроз, они вызывали тошноту.
Эйприл нуждалась в свежем воздухе. Она развернулась и вышла через дверь зала.
Выбежав наружу, она пошла по лесной тропинке, ища уединения.
У входа в зал снег постоянно убирали слуги, и он не успевал накопиться. Но в глубине сада его никто не трогал.
Снег доходил Эйприл до середины бедра.
Она не прошла и нескольких шагов, как споткнулась и рухнула в сугроб. Силы кончились.
Гнев переполнял её, но не было способа выпустить его — и это вызывало бессилие. Похоже, люди сами запирают себя в клетке беспомощности.
Она знала, что время утихомирит эту ярость.
Когда волна спала бы, она встала и пошла бы дальше — но сейчас она не могла вынести этого ожидания.
Эйприл лежала в снегу с видом человека, сдавшегося во всём, включая саму жизнь, когда к ней подошёл Феджин.
— Ты что делаешь?
— Я устала.
Она оттолкнула его руку.
Феджин удивлённо посмотрел на неё, цокнул языком и опустился на снег рядом.
Эйприл, свернувшись калачиком, приоткрыла глаза и увидела его профиль.
— ...Ты что делаешь?
— Тоже устал.
Тот же вопрос — тот же ответ. Хотя в голосе Феджина слышалась лёгкая насмешка.
Разум подсказывал, что нужно спросить, зачем он вышел, или сказать, чтобы возвращался в зал, — но слова не шли. Она была слишком измотана, чтобы пошевелиться.
Феджин мельком взглянул на неё, готовую уснуть, и сказал:
— Отодвинься на ладонь.
Она раздражённо открыла глаза.
Он снял пиджак и положил его на снег — чтобы она положила голову на него.
Эйприл нахмурилась, и Феджин, наклонившись, сказал:
— Не будешь двигаться — начну снова.
— Что?
— Мою грандиозную оду собственной красоте. Лицо, которое можно хвалить и хвалить без устали...
Он не договорил — Эйприл выхватила пиджак, встряхнула его, расстелила и снова улеглась.
Лежа на нём, она осознала абсурдность своего поведения и его самовосхваления — и невольно фыркнула от смеха.
Как можно было быть такой злой за мгновение до этого и так легко смеяться сейчас?
Феджин остался в рубашке и белом жилете — на вид недостаточно тёплом, чтобы лежать в снегу.
Сама Эйприл чувствовала себя нормально, но он, выросший в Империи, мог легко простудиться.
Она наконец приподнялась:
— Вставай. Замёрзнешь насмерть.
— Лежать на снегу уютно. Теперь я понимаю, почему люди так засыпают и умирают.
— Не говори так.
Мысль о том, что он замёрзнет в снегу, была ей невыносима. Она схватила его за жилет, попыталась поднять — но он оказался тяжелее, чем казалось.
Может быть, он специально сопротивлялся. В конце концов, он был тем ещё проказником.
Она напряглась, но вскоре сдалась. Её тело расслабилось, и она невольно упала на него. От него шло тепло, и она поддалась ему — просто не могла найти другого объяснения. Впрочем, может быть, она просто искала оправдание.
Было время, когда она избегала любого тепла в этом мире. Но теперь она не понимала, почему так остро нуждалась в его тепле.
На самом деле она знала.
Она прекрасно знала ответ.
Эйприл думала, что было бы лучше, если бы он полностью отверг её.
Но Феджин не сказал ни слова против её внезапного порыва, и её тело, согретое его теплом, отказывалось двигаться.
К счастью, он тоже не делал ответных жестов.
Он не подтверждал и не отрицал — лежал неподвижно, как мёртвый. В какой-то момент она даже почувствовала, что его дыхание остановилось.
Эйприл, не в силах проигнорировать это, приподняла голову:
— Ты что, не дышишь?
— И что? Делай вид, что не замечаешь.
— Чего?
— Что я не дышу.
— Я тяжёлая?
— ...Ты думаешь, из-за этого?
Она смутилась, затем сказала:
— Я не могу притворяться, что не замечаю. Ты почти не дышишь.
— Ах, какая же ты несносная.
Он обхватил её плечи и притянул ближе к себе.
Его рука успокаивающе поглаживала её плечо. Прикосновение было неожиданно нежным, и ей стало хорошо.
Погладив её, он приподнялся, отряхнул пиджак от снега и накинул ей на плечи.
— Идём. Мне холодно.
— Я не хочу.
— Почему?
— Потому что я не хочу.
— Чего именно?
— Проигрывать.
В её глазах читалось упрямство.
Феджин наклонился, желая заглянуть в них. В этом мире есть маленькие хищники — например, те, у кого есть яд или острые когти.
Ему казалось, что красные глаза Эйприл, сверкающие в темноте, были жутковаты. Но почему-то эта жуть его удовлетворяла. В них был взгляд воина.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Именно такой взгляд и нужен.
— Что ты сказал? — спросила она, нахмурившись и чуть наклонив голову.
Он наклонился ещё ближе, заглянул в её глаза:
— Чтобы хоть что-то выиграть, нужен такой взгляд.
Он медленно продолжил:
— В детстве мне не нравился твой высокомерный... ну, не высокомерный, а скорее... самоуверенный взгляд. Но теперь он мне даже нравится.
— ...
— Я не хочу, чтобы ты сдавалась.
Феджин сам не знал, говорит он искренне или лжёт.
Скорее, это должна была быть ложь — но она звучала так искренне, что его собственные слова поразили его самого.
